ENGLISH WON’T DO

1. Why English wouldn’t do in a better world

The Manifesto of the Universal Esperanto Association adopted at the 1996 World Congress in Prague states, among other things, that “[t]he unequal distribution of power among languages is a recipe for permanent language insecurity, or outright language oppression, for a large part of the world’s population” (Phillipson 2003 : 173). While not exactly an Esperanto enthusiast, I whole-heartedly agree with this sentiment. Any inequality in status among languages is directly and immediately translated into inequality of opportunity among their speakers; and crowning the pyramid of linguistic inequality is, of course, English.

Much is being said about International English distancing itself from its traditional native-speaker base and becoming a neutral communication tool that no longer belongs to any particular nation. Efforts are being made to replace the traditional English as a Foreign Language teaching model by a more relevant English as a Lingua Franca approach which does not regard the native speaker as the highest authority and the lofty ideal to aspire to but instead focuses on the features that are really important for successful international communication between speakers with very different first-language backgrounds (Graddol 2006). Simplified or ‘controlled’ versions of English have been proposed; some of them, such as Seaspeak for maritime communication, are used in their specific fields to everyone’s apparent satisfaction (Crystal 2003). In Europe, Diego Marani, a professional EU translator, recently initiated a campaign to legitimise – under the general name of Europanto – English-based language mixtures that many Europeans use to communicate with each other. The “frustrations of the vast majority of people who are forced to use English even though their command of the language is not very good” can, in his opinion, be addressed “by speeding up the process of the internationalization of the English language and by its isolation from the Anglo-American culture”. Here is a delightful, if somewhat over-the-top, example of a possible Romance-Germanic Europanto written by Marani himself:

Cabillot was nicht zo bravo in crossverbas.Seine boss le obliged crossverbas te make ut el cervello in exercizio te keep, aber aquello postmeridio inspector Cabillot was mucho somnolento. Wat esse greco, esse blanco und se mange? tinqued. May esse el glace-cream? No, dat esse italiano aber greco nicht. Cabillot slowemente closed los eyos und sich endormed op seine buro. Der telefono ringante presto lo rewakened. (Marani)

The realist, sober-minded part of me can only wish success to such initiatives; however, the idealist in me is less willing to accept the status quo. A basic assumption in this paper will be that, if we are ever to have a genuine global lingua franca able to facilitate fair, rich and accurate communication, English – either in its ‘full’ form or simplified and peppered with yet more random words from other languages – just won’t do. English may be easier for many people to learn than Hungarian or Mandarin, but it is still “in many ways a treacherous language because of the complexities of structure and usage (reflecting its hybrid origins, and subtle variation in how near synonyms are used) and because there is massive variation in the ways English is spoken by people from different parts of the world” (Phillipson 2003 : 140). More importantly, I find it unlikely that any amount of internationalisation will ever sufficiently distance English from its native-speaker base: “A ‘World Standard Spoken English’ is bound to be based on Anglo-American mother tongue norms” (Phillipson 2003 : 166), giving native speakers, even though they already constitute a minority of English users, “an enormous advantage compared to those people who have to study English to be able to speak the language, because their English is the correct one – not the bastardized versions spoken by other peoples” (Marani). Even if the hegemony of English ends some day and another big natural language takes over, we will still have a situation where a majority of the world’s population is at a disadvantage. The only natural languages fit to serve as lingua francas in terms of fairness are dead ones; and even dead languages are disqualified on the grounds of unnecessary complexity.

So, unfair reality aside, what would happen in a better world? As an Ido website has it, “[t]he answer to this situation is to use a neutral invented language”.

2. The existing constructed languages

There are conflicting estimates as to how many ‘a posteriori’ planned languages have been created so far. “About 1,000” is the figure quoted in several sources; however, a quick look at a website like www.languagemaker.com makes one suspect that there must have been many more – and new ones keep appearing all the time. Regardless of the exact number of invented languages, it is probably safe to assume that a majority of them were not created with the explicit purpose of providing the world with a universal lingua franca: such languages as Klingon from the Star Trek series and J. R. R. Tolkien’s Sindarin, as well as numerous lesser-known ‘fictional’ languages, can sometimes boast devoted fan bases, but they were not ‘tailored’ to facilitate international communication in the real world and are normally learned for other reasons. It is also safe to assume that few planned languages have actually been developed in sufficient detail as to be fully functional in the way natural languages are. The multitude of linguistic inventions can thus be narrowed down to just a few contenders, of which the best-known seem to be (in order of appearance) Volapük, Esperanto, Ido, and Interlingua.

Volapük (vola ‘of world’ + pük ‘language’), proposed by Johann Martin Schleyer in 1880, was the first artificial language project to gain significant popularity: during the 1880s, it attracted at least 100,000 enthusiasts (some sources put the number as high as a million) and Volapük clubs sprung up all over Europe. Such was the sweeping popularity of Volapük that an English scholar named Alexander Ellis, in a report to the London Philological Society, was moved to conclude: «all those who desire the insubstantiation of that ‘phantom of a universal language’ which has flitted before so many minds, from the days of the Tower of Babel, should, I think, add their voice to the many thousands who are ready to exclaim lifom-ös Volapük, long live Volapük!» (LaFarge 2000) For the most part, the vocabulary of the original Volapük consisted of unrecognisably modified English roots (vol actually comes from world and pük from speak). The grammar was agglutinative, with a complex system of postfixes and prefixes used to build four German-inspired noun cases and an unrivalled number of verb forms. Both the unnecessary complexity and Schleyer’s stubborn resistance to any reform of the language contributed to a mass desertion of enthusiasts to Esperanto and a quick decline of Volapük; the estimated number of fluent users now stands at 20 people, all of whom learned the language out of linguistic curiosity (LaFarge 2000). However, the initial success of Volapük prepared the ground for later inventions.

Only 7 years younger than Volapük, Esperanto is without a doubt the most successful planned language to date. It was invented by Lejzer (Ludwig) Zamenhof, who grew up in Bialystock, Poland (at the time occupied by the Russian Empire), and later worked as a doctor in Warsaw. Zamenhof, only too familiar with language barriers and aware of the relative success of Volapük, was inspired to press on with his own language project. He published the first outline of his constructed lingua franca in 1887 under the pseudonym ‘Esperanto’ (‘he that hopes’), which eventually caught on as the popular name of his language. The first book contained a basic grammatical sketch accompanied by some 900 roots and a number of text samples. After a somewhat slow start, Esperanto gradually accumulated a dedicated international following and in 1920 was actually considered by the League of Nations for adoption as the working language of the organisation. With France, Britain and the USA pushing for adoption of French and English, one can argue that Esperanto never stood much of a chance; however, 13 countries did vote in its favour, among them Belgium, Brazil, China and Italy. (Phillipson 2003) Despite the vigorous persecution of Esperanto enthusiasts by assorted dictatorial regimes – including Stalin’s Soviet Union, Franco’s Spain and Hitler’s Germany – and the ever-growing role of English as a global lingua franca, the Esperanto movement is still very much alive, and Esperanto remains the only constructed language that most educated people around the world will have heard of. The largest Esperanto organisation, Universala Esperanto-Asocio, has representatives in 62 countries and holds annual conferences around the globe (Yokohama in 2007) (www.uea.org/info/angle/an_ghisdatigo.html), about 250 book titles are published in Esperanto every year, several dozen periodicals appear in the language (Fettes 1990), a simple Google search brings up countless web pages dedicated to it, and the most conservative estimates put the number of fluent speakers at around a million. Much as these statistics pale compared to English and other big languages, “[t]here is no reason to consider these figures insignificant, since speaking Esperanto is an entirely voluntary act almost devoid of material incentives; how many speakers of English as a second language would one expect to find in similar circumstances?” (Fettes 1990) I, for one, tend to think that, along with Modern Hebrew, Esperanto is one of the most impressive exercises in purposeful language construction.

The core vocabulary of Esperanto is Indo-European, with Romance roots constituting a majority of the word stock and the rest coming mostly from German (knabo ‘boy’) or English (birdo ‘bird’); there is also a smattering of Slavic roots (prava ‘right, true’). Like in Volapük, the grammar can be roughly classified as agglutinative: different grammatical markers are stringed onto each other without modifications, e. g. knab root + in feminine marker + o noun marker + j plural marker + n Accusative marker results in knabinojn, as in La knabo approbas knabinojn ‘The boy likes the girls’. There are separate endings for different parts of speech (-o for nouns, -a for adjectives, -e for adverbs, -u for verb infinitives) as well as for different tense forms (-as for present, -is for past, -us for future); all morphology is fully regular. (Sigurd 1993) The standard word order is SVO.

Quite predictably, there have been several attempts to reform and further simplify Esperanto, the most successful of them resulting in Ido, described by an enthusiast as “a language more fit [than Esperanto] for the purpose for which it was intended”. (www.idolinguo.org.uk) In 1907, a special international committee set up by the Delegation for the Adoption of an International Auxiliary Language chose Esperanto as the best available candidate for the role; however, the committee also recommended that the language should be modified and thus made more suitable for international use. This caused a split in the Esperanto movement, and Ido was developed by those who chose to comply with the committee’s decision. Ido does away with such features of Esperanto as the obligatory Accusative Case, adjective-noun agreement, accented letters and certain consonant clusters; it also introduces some different endings, a gender-neutral 3d-person pronoun and a number of vocabulary changes, generally bringing words closer back to their natural-language originals. While Ido definitely enjoys much less popularity than Esperanto, it is nevertheless comparatively vibrant: there are regular international Ido conferences and a number of Ido societies, including Svenska Ido-förbundet. (Sigurd 1993)

The last constructed language I will mention in this section is Interlingua, the brainchild of the International Auxiliary Language Association (IALA). IALA was founded in the
USA in 1924 and, presumably after a great deal of preparatory effort, published the first Interlingua dictionary and grammar in 1951. Like Esperanto and Ido, Interlingua is mostly based on ‘international’ vocabulary, the main criterion of internationalism being that a word has to “occur with the same meanings in at least three of the major European languages: English, French, Italian, Spanish/Portuguese treated as a single language, German, and Russian”. (Stanley) The grammar is essentially a simplified and fully regularised version of what is found in Romance languages. One Interlingua website (www.interlingua.org) paints the following, rather gloomy, picture of the current state of the language: “Following a string of initial successes within the scientific community (chiefly publication of Interlingua abstracts in medical journals and summaries by world medical congresses as well as the distribution of plant disease manuals under the sponsorship of the U.S. Department of Agriculture) during a quarter of a century, interest in the subject waned as English became the undisputed language of globalization and the Interlingua Institute which had been founded to continue IALA’s work was formally dissolved in November, 2000.” It can also been argued that, strictly speaking, Interlingua was never intended to be a genuine living lingua franca; rather, as even its name suggests, it was designed as an auxiliary ‘interlanguage’ for written texts aimed at passive understanding. However, Interlingua does have an impressive presence on the Internet as a functional lingua franca: in addition to Union Mundial pro Interlingua, there are more than a dozen active national societies, including Svenska Sällskapet för Interlingua. While the issue of the actual number of speakers seems to be tactfully avoided on Interlingua websites, there are regularly updated news pages, considerable learning resources and numerous blogs in the language.

3. The problem with the existing constructed languages

Among the more fully-fledged artificial lingua francas one can find on the Internet, there is a language called Slovio, created by Slovak “scientist and linguist” Mark Hucko. Here is a short passage in Slovio:

To es bezsporju historju fakt zxe sovremju Europanis (negda imenitju Indo-Europanis) es potomkis om Dunavju Slavis (negda imenitju Dunavju Lesju Ludis). Odnakuo to es bezsporju fakt zxe vse Europju jazikas originijut iz odnakju jazika, jazika om Dunavju Slavis. (Berger 2004 : 4)

Now, if you speak Slovak, Polish, Russian, Bulgarian or any other of the Slavic languages, my guess is that you understood that the author of the excerpt is propounding the somewhat dubious theory of all modern Europeans being direct descendants of an ancient people he refers to as the “Danube Slavs”. Slovio claims to be what it is: a Pan-Slavic auxiliary language created to facilitate communication between the 300 million speakers of Slavic languages. Apart from a number of international terms of Latin or Greek origin, it has an exclusively Slavic vocabulary, retains a regularised Slavic morphology and is not supposed to be easily learnable by anyone except the target Slav audience. Slovio is not meant to go global. It is very obviously parochial.

The question is: are the languages I looked at in the previous section more ‘global’ than Slovio? Here is the same sentence in Esperanto, Ido and Interlingua (‘Respected Sirs! I read in your city’s newspaper that you are seeking a clerk.’):

Altestimataj sinjoroj! En la ĵurnalo de via urbo mi legis, ke vi serĉas kontoriston. (Esperanto)

Altestimata siori! En la jurnalo di via urbo mi lektis, ke vi serchas kontoristo. (Ido) Estimatissime seniores!

In le jornal de heri de vostre urbe io ha legite, que vos cerca un commisso. (Interlingua) (Sigurd 1993 : 110)

Someone unfamiliar with the languages can be excused for assuming that all three of them are some obscure dialects of Spanish or Portuguese. Looking at the Swedish translation of the sentence given in the source (‘Vördade herrar! I Eder stads tidning läser jag att ni söker en kontorist’), I cannot help but wonder whether Swedish should also be promoted as a potential global lingua franca. Compared to some languages, it is already wonderfully simple; one would only have to do away with the gender system, reduce the number of plural endings and conjugate all verbs as if they belonged to Group 1. There is no doubt that Western European languages such as Spanish, French and, of course, English have more of a global presence than Russian or Polish, the two biggest Slavic languages. However, to people whose first language belongs to the Sino-Tibetan family – to cite the most numerous example – any artificial language based on Spanish, English and French is unlikely to appear significantly less alien and intimidating than Slovio; this, in my opinion, is the main problem with the language projects proposed so far. Unfortunately, I have been unable to find reliable studies of the comparative learnability of Esperanto or other constructed languages by people with different language backgrounds. Even so, I am inclined to think that replacing English with Esperanto would make the lives of Chinese speakers a little easier – but it would still leave them at a disadvantage compared to (Indo-)Europeans.

4. What does it take to make a true global lingua franca?

To put it in a nutshell, I believe it takes a lot of mutual trust, meticulous research and rational discussion, none of which seem to be too common in global politics. However, as the dream of a fair universal language is utopian in any case, I feel licensed to outline here what is, in my opinion, essential to make the dream come true:

a) The phonemic inventory of a truly universal lingua franca should be very compact and include only those sounds that occur in an absolute majority of language families. The number of such sounds is unlikely to be very high, but if a fully functional natural language such as Hawaiian is able to manage with just 13 distinct phonemes (5 vowels and 8 consonants), there is no real reason why a global lingua franca should have many more. User-friendly phonotactics are also extremely important. Esperanto has been rightly criticised for its consonant clusters (e. g. in funkcio, punkto, ekzemplo), which pose a serious difficulty to speakers of some non-Indo-European languages. There are natural languages that allow very few or no consonant clusters at all and require every syllable to end in a vowel (Crystal 1997); this could be a good strategy for a global lingua franca.

b)Phonetic considerations obviously limit the extent to which already existing words from various languages can be incorporated into a global lingua franca in their original form. Roots will have to be carefully selected from a genuinely representative sample of languages and then modified to fit the phonetic requirements of the new lingua franca: shorter words will be preferred, longer words will be clipped, extra consonants will be discarded, and extra vowels will be inserted. Quite possibly, some words may need to be created from scratch. The core vocabulary should contain concepts found in a majority of language families; the more peripheral vocabulary may need to have an equivalent – not necessarily in a one-word form – for every concept ever expressed in a language. Clear and simple morphological guidelines for borrowing and creating new lexical items will need to be laid down that will fit the phonetic requirements of the language.

c)As for the grammar, it may be a good idea to look to creolised pidgins for inspiration. Most grammatical phenomena that creoles (and especially major world languages) manage to do without can be safely left out – only those that do not cause international learners any significant difficulty may be allowed as a matter of consensus. To cite a few examples from Esperanto, features like the adjective-noun agreement, the definite article, the adjective-adverb distinction and the notorious Accusative marker can hardly qualify for inclusion.

d)A well-funded international body will have to be set up to carry out the necessary research and actual language creation. Any final version of the new language will have to be tried out on a representative learner group. Once the language itself has been created and accepted by the international community, it will take at least several years to prepare the world for a simultaneous launch: promote the project, create learning materials, train a host of teachers, translate a body of information into the language, introduce social and educational incentives to learn it etc etc.

For humanity in its present state, this is a tall order. On the other hand, many things have happened that would have been dismissed as pipe-dreaming only a century ago. One of them has been the creation of a multinational European superstate, uniting countries that, until very recently, used to regularly go to war with each other. Perhaps, the EU could keep up the good work and set another good example for the rest of the world by adopting Esperanto as the pan-European lingua franca. After all, it has been pointed out time and again that at least Europeans are guaranteed to find it easy to learn.

Although the Finns, the Estonians, the Hungarians and the Basques might, of course, have their own view on the matter.

References:

Berger, Tilman. 2004. Vom Erfinden slavischer Sprachen. Slovio.com. Available at http://www.slovio.com/linkis/BergerPlansprachen.pdf Accessed on 1st April, 2007.

Crystal, David. 2003. English as a Global Language. Second Edition. Cambridge University Press. Cambridge.

Crystal, David. 1997. The Cambridge Encyclopaedia of Language. Second Edition. Cambridge University Press. Cambridge.

Fettes, Mark. 1991. Europe’s Babylon: Towards a Single European Language? First published in the series Esperanto Documents. Available at http://esperantic.org/ced/eurlan.htm Accessed on 1st April, 2007.

Graddol, David. 2006 English Next: Why Global English May Mean the End of ‘English as a Foreign Language’. British Council Learning. Available at http://www.britishcouncil.org/learning-research-english-next.pdf Accessed on 2d April, 2007.

LaFarge, Paul. Pük, Memory: Why I Learned a Universal Language No One Speaks. The Village Voice, August 2 – 8, 2000. Available at http://www.villagevoice.com/arts/0031,lafarge,16942,12.html . Accessed on 2d April, 2007.

Marani, Diego. From productive process to language, or How to cause international English to implode. Newropeans – Arts, Sports, MKP2001, Neurope Tower, Europanto. Available at http://www.neuropeans.com/topic/europanto/what/more.php Accessed on 1st April, 2007.

Mulaik, Stanley. Interlingua for English Speakers. A Quick Survey. Societate American pro Interlingua. Available at http://www.myhomeoffice-online.com/interlinguaus/pakupaku/index.php?page=Interlinguaforanglos Accessed on 1st April, 2007.

Phillipson, Robert. 2003. English-Only Europe? : Challenging Language Policy. Routledge. London.

Sigurd, Bengt. 1993. Esperanto, transpiranto och andra konstgjorda språk. In Jerker Blomqvist and Ulf Teleman, ed. Språk i världen: Broar och barrierer. Lund University Press. Lund. 103 – 114.

КО ДНЮ КОСМОНАВТИКИ

Большая ложь строится на больших мечтах. Грандиозная ложь традиционных религий возведена на мечте об утешении, бессмертии и абсолютной справедливости – иначе говоря, о вечном детстве. Ложь официальной советской религии, по большей части, отталкивалась от того же, но не учитывала, что врать надо по-крупному и без оглядки на реальность. Иллюзии, которые можно проверить на практике, не живут долго. Советская ложь имела глупость обещать вечное детство не после смерти. Имела наивность требовать каких-то усилий в строительстве рая и тешила себя надеждой, что альтруистическая забота о счастье грядущих поколений скрасит поход в советский гастроном.

Нынешняя мумификация церковной лжи в Западной Европе не компрометирует ничего, кроме средневековой морали и некоторых праздных фантазий а ля Емеля на печке.

У нас вышло хуже. Не менее великое, но недальновидно привязанное к реальности советское надувательство, обвалившись, бросило тень на самое благородное стремление человека: при помощи знания и труда превзойти самого себя.

(Конец самой пафосной части.)

В детстве моим любимым чтивом были научно-популярные книжки про космос. Про космос и его освоение. Там были дразнящие картинки будущих лунных станций и гигантских обитаемых платформ, подвешенных над венерианскими облаками. Там обсуждались различные проекты двигателей, способных достигать околосветовых скоростей. Рассказывалась история массового астрономического помешательства под названием «марсианские каналы» и приводились до боли неоднозначные результаты поиска жизни в марсианской почве. Походя упоминалось, что советская пилотируемая экспедиция на Марс в 1985-ом или прилегающем году, несомненно, даст окончательный ответ на этот вопрос. Я, читавший это в 1988-ом, вздыхал с нетерпеливым сожалением. Технические трудности, думал я, ничего не попишешь. Прогресс – трудоёмкая штука. Но Циолковский сказал, что человечество не может вечно жить в колыбели, а значит рано или поздно. Но я точно доживу. Как говорил один мальчишка своему приятелю в каком-то советском фильме, «тогда учёные уже придумают таблетки от смерти».

В тех книгах не писали, что освоение космоса было побочным эффектом желания двух государств превзойти друг друга в скорости и дальности пуляния ядерных зарядов. И я не знал об этом. Я не знал много отрезвляющих вещей. Что прогресс уже давно происходит в других государственных границах. Что советские микросхемы – самые большие в мире. Что советское первенство в космосе держалось на трёх безрадостных китах: 1) гениальный романтик и экс-нацист фон Браун не сразу завоевал доверие американского правительства; 2) гениальный романтик Королёв сумел не сгнить в лагере; 3) в Советском Союзе не было свободы информации и, следовательно, не было общественного мнения, способного ужаснуться количеству средств и человеческих жизней, вбуханных в нашу космическую программу. Я как-то не отдавал себе отчёт в том, что воспоминания моих родителей о жизни впроголодь и запуск первого спутника относились к одной стране. К одному историческому периоду.

Когда я в конце прошлого лета уезжал из Питера, станции метро были увешаны МТСовскими плакатами с яйцами и Гагариным. Я почти уверен, эти плакаты оказали положительный терапевтический эффект на нервное петербуржское население. Мой тонус, во всяком случае, они повышали мгновенно. Однако если поезд задерживался, я неминуемо задумывался о том, что умиление портретом Гагарина сродни восхищению Исаакиевским собором. Красивый собор. Только при золочении куполов погибли 60 человек. Сколько мужиков полегло за десятилетия возведения стен, колонн и прочего, мне не известно.

Звёздный час человечества – среди нищеты, на костях, во имя очередной великой лжи.

Но тут, справедливости ради, надо снова вспомнить космические книжки. В них кое-где имелись непременные слова о едином порыве советских людей под руководством Партии, но полёт Гагарина всё-таки представлялся скорее как триумф человеческого знания, а не реального социализма. В этих книжках, написанных очкастыми научными сотрудниками на излёте Советского Союза, сплошь и рядом мелькали дифирамбы человеку, который может превзойти себя – при помощи неуёмного любопытсва, кропотливого сбора информации, дотошного анализа, добросовестного труда, интеллектуальной честности. Времена предрассудков и суеверий, писали очкастые сотрудники под снисходительным присмотром компетентных органов, прошли навсегда. Прогрессивное созидающее человечество творит высокое искусство, пересаживает сердца, искореняет туберкулёз, орошает пустыни, охраняет природу, строит радиотелескопы. Ищет сигналы внеземных цивилизаций. Шлёт космические аппараты на самые окраины Солнечной системы. Вот что приходило мне в голову, когда я смотрел на фотографию Гагарина.

Великая советская ложь рухнула прямо на очкастых научных сотрудников. Зато сотрудники компетентных органов постепенно выбрались из-под обломков, перевели дух и массово всплыли на поверхность. Им срочно понадобилась новая большая ложь. Эта большая ложь наскоро стряпается из доступных материалов – проверенных материалов. Гагарина, конечно, не забыли. Как можно не пустить в дело такую улыбку. В новой галерее идолов Гагарин изящно вставляется в аккурат между Николаем Чудотворцем и И. В. Сталиным, который, как известно, палку перегибал, но так вообще пёкся об интересах Империи. Нет никакого прогрессивного человечества. Нет человечества вообще. Есть русские и не-русские. Имеется газ, РПЦ и Великая Россия в кольце врагов. Во главе мудрый Вождь, он же Царь-Батюшка. А также веками данная мудрость народная: начальству виднее, моя хата с краю, не подмажешь не поедешь.

Не помню, чтобы я серьёзно верил в скорое изобретение таблеток от смерти. Но я верил (и продолжаю верить) в то, что я человек – не больше и не меньше. Представитель относительно разумного биологического вида, звёздные часы которого до сих пор слишком часто были плодами симбиоза между талантливыми энтузиастами и преступными политиканами, занятыми строительством лжи. Подразумевается, что в День космонавтики мы должны гордиться надрывным достижением бедной страны, которой больше нет. Я бы предпочёл осторожно гордиться существованием МКС. Оно даёт мне какую-то надежду на будущее. Может быть, призрачную. Но я всё равно надеюсь. Во мне всё ещё сидят большие мечты из космических книжек – лишь слегка задетые крушением великой советской лжи.

ТО, ЧТО Я ЗНАЮ

Мир объективно существует.
Богов нет.
Смерть мозга – это смерть личности.

Мы – продукт эволюции.
Объективный смысл нашего существования – хранение и передача генетического кода.
Объективный смысл нашего существования не имеет значения.

Смысл жизни каждого из нас – личное дело каждого из нас.
Счастлив тот, кто поставил перед собой произвольную цель и стремится к ней.
Цели, которые мы преследуем, обусловлены стремлением избежать боли и / или получить удовлетворение.

Этические нормы не имеют основания вне человеческого опыта.
Единственный объективный критерий нравственности – человеческое страдание.
Страдание – продукт боли и неудовлетворённых желаний.

Смыслом жизни нашей цивилизации может быть уменьшение человеческого страдания.
Путь к уменьшению страдания – освобождение от психологических и физиологических ограничений, наложенных на нас эволюцией.
Единственный путь к освобождению – научное знание.
Главные препятствия на пути к освобождению – слепая вера и невежество.
Освобождение может никогда не произойти.

Каждый из ныне живущих так или иначе будет страдать.
Мы никогда не узнаем свободы.
Мы обречены.

Перед каждым из нас – некоторое количество лет (месяцев, дней, минут).
Наша теперешняя жизнь – первая и последняя.
В абсолютном большинстве случаев, самоубийство – преждевременный и потому глупый отказ от единственного шанса на сущестование.

Каждый из нас в той или иной степени способен к осмысленной деятельности.
Мы действуем в жёстких границах, налагаемых на нас физическими возможностями и свойствами нашего тела, общественными нормами, особенностями воспитания и множеством других факторов.
Культурное пространство, в котором мы живём, – система более или менее случайных условностей.

Пока мы живы, мы можем заниматься наукой или чем-нибудь другим и способствовать уменьшению человеческого страдания – прямо или косвенно.
Мы можем просто жить, стараясь не причинять страдания.
Оба варианта равноправны.

Мировоззрение – продукт воспитания; его выбор почти не зависит от нашей воли.

Наш долг перед нашими детьми – сделать так, чтобы они были свободны от слепой веры и невежества.
Наш долг – научить их тому, что единственный критерий нравственности – человеческое страдание.
Наш долг – донести до них, что эта жизнь – первая и последняя.

2001, 2003, 2006

ЧТО ТАКОЕ АТЕИЗМ (Сэм Хэррис)

перевод с английского

Где-то на нашей планете мужчина только что похитил маленькую девочку. Скоро он изнасилует её, подвергнет пыткам и затем убьёт. Если это чудовищное преступление не происходит прямо сейчас, оно произойдёт через несколько часов, максимум – дней. Говорить об этом с уверенностью нам позволяют статистические законы, правящие жизнью 6 миллиардов человек. Та же статистика утверждает, что прямо в этот момент родители девочки верят в то, что всемогущий и любящий бог заботится о них.

Есть ли у них основания верить в это? Хорошо ли то, что они верят в это?

Нет.

Вся суть атеизма заключена в этом ответе. Атеизм – это не философия; это даже не мировоззрение; это всего лишь нежелание отрицать очевидное. К сожалению, мы живём в мире, где отрицание очевидного является делом принципа. Очевидное приходится констатировать снова и снова. Очевидное приходится отстаивать. Это неблагодарная задача. Она влечёт за собой обвинения в эгоизме и чёрствости. Более того, это задача, которая атеисту не нужна.

Стоит заметить, что никому не приходится заявлять о себе, как о не-астрологе или не-алхимике. Как следствие, у нас нет слов для людей, которые отрицают состоятельность этих псевдонаук. Исходя из того же принципа, атеизм – это термин, которого попросту не должно быть. Атеизм – естественная реакция разумного человека на религиозные догмы. Атеист – каждый, кто полагает, что 260 миллионов американцев (87% населения), которые, по данным опросов, никогда не сомневаются в существовании Бога, должны предоставить доказательства его существования и особенно его милосердия – учитывая непрестанную гибель ни в чём не повинных людей, свидетелями которой мы становимся каждый день. Только атеист способен оценить всю абсурдность нашего положения. Большинство из нас верит в бога, который столь же правдоподобен, как боги древнегреческого Олимпа. Ни один человек, независимо от своих заслуг, не может претендовать на выборную должность в Соединённых Штатах, если не заявит публично о своей уверенности в существовании такого бога. Значительная часть того, что именуется в нашей стране «общественной политикой», подчиняется табу и предрассудкам, достойным средневековой теократии. Ситуация, в которой мы находимся, плачевна, непростительна и ужасна. Она была бы смешна, если бы на кону не стояло так много.

Мы живём в мире, где всё меняется и всему – и хорошему, и плохому – рано или поздно приходит конец. Родители теряют детей; дети теряют родителей. Мужья и жёны внезапно расстаются, чтобы больше никогда не встретиться. Друзья прощаются в спешке, не подозревая, что виделись в последний раз. Наша жизнь, насколько хватает глаз, представляет собой одну грандиозную драму утраты. Большинство людей, однако, думают, что есть средство против любых утрат. Если мы будем жить праведно – не обязательно в соответствии с нормами этики, но в рамках определённых древних верований и кодифицированного поведения – мы получим всё, что хотим – после смерти. Когда наши тела больше не в силах служить нам, мы просто сбрасываем их, как ненужный балласт, и отправляемся в край, где нас ждёт воссоединение со всеми, кого мы любили при жизни. Разумеется, слишком рациональные люди и прочий сброд останутся за порогом этого счастливого пристанища; но зато те, кто при жизни заглушал в себе скепсис, смогут сполна насладиться вечным блаженством.

Мы живём в мире трудно вообразимых, удивительных вещей – от энергии термоядерного синтеза, дающей свет нашему солнцу, до генетических и эволюционных последствий этого света, что уже миллиарды лет разворачиваются на Земле – и при всём этом Рай отвечает самым мелочным нашим желаниям с обстоятельностью карибского круиза. Воистину, это поразительно. Кто-нибудь легковерный может даже подумать, что человек, страшась потерять всё, что ему дорого, создал и рай, и его сторожа бога по образу и подобию своему.

Подумайте об урагане Катрина, опустошившем Новый Орлеан. Более тысячи человек погибли, десятки тысяч потеряли всё своё имущество, и более миллиона были вынуждены покинуть свои дома. Можно с уверенностью сказать, что в тот самый момент, когда ураган обрушился на город, почти каждый житель Нового Орлеана верил во всемогущего, всеведущего и милосердного бога. Но чем же занимался бог, пока ураган разрушал их город? Не мог же он не слышать молитв стариков, которые искали спасения от воды на чердаках и в конце концов захлебнулись. Все эти люди были верующими. Все эти добропорядочные мужчины и женщины молились на протяжении всей своей жизни. Только атеисту хватает смелости признать очевидное: эти несчастные люди погибли, разговаривая с воображаемым другом.

Конечно, о том, что шторм библейских масштабов готов обрушиться на Новый Орлеан, предупреждали не раз, и меры, принятые в ответ на разразившуюся катастрофу, были трагически неадекватны. Но неадекватными они были только с точки зрения науки. Благодаря метеорологическим выкладкам и спутниковым снимкам учёные заставили немую природу заговорить и предсказали направление удара Катрины. Бог никому не поведал о своих планах. Если бы жители Нового Орлена всецело полагались только на милосердие Господа, они бы узнали о приближении смертельно опасного урагана только с первыми порывами ветра. Тем не менее, по результатам опроса, проведённого «Вашингтон Пост», 80% переживших ураган утверждают, что он лишь укрепил их веру в бога.

Пока Катрина поглощала Новый Орлеан, почти тысяча шиитских паломников была затоптана насмерть на мосту в Ираке. Нет сомнений в том, что эти паломники истово верили в бога, описанного в Коране: вся их жизнь была подчинена неоспоримому факту его существования; их женщины укрывали лица от его взгляда; их братья по вере регулярно убивали друг друга, настаивая на своей интерпретации его учения. Было бы удивительно, если бы хоть один из выживших в этой трагедии утратил веру. Скорее всего, выжившие воображают, что спаслись благодаря божьей милости.

Только атеист в полной мере видит безграничный нарциссизм и самообман верующих. Только атеист понимает, насколько аморально верить в то, что один и тот же милостивый бог спасал тебя от катастрофы и топил младенцев в их колыбелях. Отказываясь прятать реальность человеческого страдания за сладенькой фантазией о вечном блаженстве, атеист остро чувствует, насколько драгоценна человеческая жизнь – и как прискорбно то, что миллионы людей подвергают друг друга страданиям и отказываются от счастья по прихоти собственного воображения.

Трудно представить, катастрофа каких масштабов сможет поколебать религиозную веру. Холокоста оказалось недостаточно. Не хватило и геноцида в Руанде – даже несмотря на то, что среди убийц, вооружённых мачете, были священники. Как минимум 300 миллионов человек, среди них немало детей, погибли от оспы в XX веке. Воистину, пути господни неисповедимы. Похоже, даже самые вопиющие противоречия не помеха для религиозной веры. В вопросах веры мы целиком оторвались от земли.

Разумеется, верующие не устают заверять друг друга, что бог не несёт ответственности за человеческие страдания. Однако как ещё мы должны понимать утверждение о том, что бог вездесущ и всесилен? Другого ответа нет, и пора перестать увиливать от этого. Проблема теодицеи (оправдания бога) стара как мир, и мы дожны считать её решённой. Если бог существует, он либо не может предотвратить ужасающие бедствия, либо не хочет этого делать. Следовательно, бог либо бессилен, либо жесток. На этом месте благочестивые читатели прибегнут к следующему пируэту: нельзя подходить к богу с человеческими мерками нравственности. Но какие же мерки используют верующие, чтобы доказать доброту Господа? Конечно, человеческие. Более того, всякий бог, которого волнуют мелочи вроде однополых браков, или имени, которым его называют молящиеся, вовсе не так уж загадочен. Если бог Авраама существует, он недостоин не только грандиозности мироздания. Он недостоин даже человека.

Есть, разумеется, ещё один ответ – наиболее разумный и наименее одиозный одновременно: библейский бог – плод человеческого воображения. Как заметил Ричард Докинз, мы все являемся атеистами по отношению к Зевсу и Тору. Только атеист понимает, что библейский бог ничем не отличается от них. И, как следствие, только атеист может обладать достаточной долей сострадания, чтобы видеть глубину и значение человеческой боли. Ужасно то, что мы обречены умереть и потерять всё, что нам дорого; вдвойне ужасно то, что миллионы людей безо всякой нужды страдают и в течение своей жизни.

Тот факт, что в значительной части этих страданий напрямую виновата религия – религиозная нетерпимость, религиозные войны, религиозные фантазии и растрата и без того скудных ресурсов на религиозные нужды, – делает атеизм нравственной и интеллектуальной необходимостью. Эта необходимость, однако, ставит атеиста на периферию общества. Отказываясь терять связь с реальностью, атеист оказывается оторван от иллюзорного мира своих ближних.

ПРИРОДА РЕЛИГИОЗНОЙ ВЕРЫ

Согласно последним опросам, 22% американцев абсолютно уверены, что Иисус вернётся на Землю не позднее, чем через 50 лет. Ещё 22% полагают, что это вполне вероятно. Судя по всему, эти 44% – те же люди, кто посещает церковь как минимум раз в неделю, кто верит в то, что бог в прямом смысле завещал евреям землю израильскую, и кто хочет, чтобы нашим детям не преподавали научный факт эволюции. Президент Буш хорошо понимает, что такие верующие представляют собой наиболее монолитный и активный слой американского электората. Как следствие этого, их взгляды и предрассудки оказывают влияние почти на любое решение государственного значения. Очевидно, что либералы сделали из этого неверные выводы и теперь лихорадочно листают Писание, ломая голову над тем, как лучше умаслить легионы тех, кто голосует на основании религиозных догм. Более 50% американцев «негативно» или «крайне негативно» относятся к тем, кто не верит в бога; 70% полагают, что кандидаты в президенты должны быть «глубоко религиозны». Мракобесие в Соединённых Штатах набирает силу – в наших школах, в наших судах и во всех ветвях федеральной власти. Только 28% американцев верят в эволюцию; 68% верят в Сатану. Невежество такой степени, пронизывающее весь организм неуклюжей сверхдержавы, представляет проблему для всего мира.

Хотя всякий умный человек может запросто критиковать религиозный фундаментализм, так называемая «умеренная религиозность» до сих пор сохраняет престижное положение в нашем обществе, включая академические круги. В этом есть определённая доля иронии, поскольку даже фундаменталисты используют свои мозги более последовательно, чем «умеренные». Фундаменталисты оправдывают свои религиозные воззрения при помощи смехотворных доказательств и несостоятельной логики, но, по крайней мере, они пытаются найти хоть какое-то рациональное оправдание. Умеренные верующие, напротив, обычно ограничиваются перечислением благих последствий религиозной веры. Они не говорят, что верят в бога, потому что исполнились библейские пророчества; они просто заявляют, что верят в бога, потому что вера «придаёт смысл их жизни». Когда цунами погубило несколько сотен тысяч человек на следующий день после Рождества, фундаменталисты незамедлительно истолковали это как свидетельство божьего гнева. Оказывается, бог послал человечеству очередное туманное предупреждение о греховности абортов, идолопоклонства и гомосексуализма. Пусть и чудовищное с нравственной точки зрения, но такое истолкование является логичным, если исходить из определённых (абсурдных) посылок. Умеренные верующие, напротив, отказываются делать какие бы то ни было выводы из действий Господа. Бог остаётся тайной тайн, источником утешения, легко совместимым с самыми кошмарными злодеяниями. Перед лицом таких катастроф, как азиатское цунами, либеральная религиозная общественность с готовностью несёт слащавый и отупляющий разум вздор.

И всё-таки люди доброй воли совершенно естественно предпочитают такие трюизмы одиозному морализаторству и пророчествам истинно верующих. В промежутках между катастрофами акцент на милосердии (а не гневе), безусловно, заслуга либеральной теологии. Однако стоит заметить: когда из моря вытаскивают раздутые тела погибших, мы наблюдаем человеческое, а не божественное милосердие. В дни, когда стихия вырывает тысячи детей из рук матерей и равнодушно топит их в океане, мы видим с предельной ясностью, что либеральная теология – самая вопиюще абсурдная из человеческих иллюзий. Даже теология божьего гнева более состоятельна интеллектуально. Если бог существует, его воля не является загадкой. Единственное, что является загадкой во время таких ужасных событий, – это готовность миллионов психически здоровых людей верить в невероятное и считать это вершиной нравственной мудрости.

Умеренные теисты утверждают, что разумный человек может верить в бога просто потому, что такая вера делает его счастливей, помогает ему преодолеть страх смерти или придаёт смысл его жизни. Это утверждение – чистой воды абсурд. Его нелепость становится очевидной, как только мы заменяем понятие «бог» на какое-нибудь другое утешительное предположение: представим, например, что некто хочет верить, что где-то в его огроде зарыт бриллиант величиной с холодильник. Вне всякого сомнения, верить в такое очень приятно. Теперь представьте, что бы случилось, если бы некто последовал примеру умеренных теистов и стал защищать свою веру следующим образом: на вопрос, почему он думает, что в его огороде зарыт бриллиант, в тысячи раз превосходящий размерами любой из доселе известных, он даёт ответы вроде «эта вера составляет смысл моей жизни» или «по воскресеньям моя семья любит вооружаться лопатами и искать его», или «я не хотел бы жить во вселенной без бриллианта размером с холодильник у себя в огороде». Ясно, что эти ответы неадекватны. Хуже того: так отвечать может либо безумец, либо идиот.

Ни пари Паскаля, ни «прыжок веры» Кьеркегора, ни прочие ухищрения, на которые идут теисты, не стоят выеденного яйца. Вера в существование бога означает веру в то, что его существование неким образом соотносится с вашим, что его существование является непосредственной причиной веры. Между фактом и его принятием должна существовать некая причинно-следственная связь или видимость такой связи. Таким образом, мы видим, что религиозные утверждения, если они претендуют на описание мира, должны носить доказательный характер – как и любые другие утверждения. При всех свои прегрешениях против разума, религиозные фундаменталисты понимают это; умеренные же верующие – почти по определению – нет.

Несовместимость разума и веры уже на протяжении столетий является очевидным фактом человеческого познания и общественной жизни. Либо у вас есть веские причины придерживаться определённых взглядов, либо таких причин у вас нет. Люди любых убеждений естественным образом признают верховенство разума и прибегают к его помощи при первой же возможности. Если рациональный подход позволяет найти доводы в пользу учения, он непременно берётся на вооружение; если рациональный подход угрожает учению, он высмеивается. Иногда это происходит в одном предложении. Только если рациональные свидетельства в пользу религиозной доктрины неубедительны или начисто отсутствуют, или если всё свидетельствует против неё, приверженцы доктрины прибегают к «вере». В остальных случаях они просто приводят основания для своих убеждений (напр., «Новый Завет подтверждает пророчества Ветхого Завета», «я видел лицо Иисуса в окне», «мы молились, и опухоль нашей дочери перестала расти»). Как правило, эти основания недостаточны, но всё-таки они лучше, чем полное отсутствие оснований. Вера – всего лишь лицензия на отрицание разума, которую выдают себе последователи религий. В мире, который продолжает сотрясать грызня несовместимых вероучений, в стране, ставшей заложником средневековых понятий «бог», «конец истории» и «бессмертие души», безответственное разделение общественной жизни на вопросы разума и вопросы веры более не приемлемо.

ВЕРА И ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО

Верующие регулярно заявляют, что атеизм несёт ответственность за ряд самых чудовищных преступлений XX-го столетия. Однако, хотя режимы Гитлера, Сталина, Мао и Пол Пота действительно были в разной степени антирелигиозны, они не отличались чрезмерной рациональностью. Их официальная пропаганда представляла собой жуткую мешанину заблуждений – заблуждений о природе расы, экономики, национальности, исторического прогресса и опасности интеллектуалов. Во многих отношениях, религия была прямым виновником даже в этих случаях. Возьмём Холокост: антисемитизм, построивший нацистские крематории и газовые камеры, был напрямую унаследован у средневекового христианства. На протяжении веков верующие немцы рассматривали евреев как самых страшных еретиков и приписывали любое общественное зло их присутствию среди правоверных. И хотя в Германии ненависть к евреям находила преимущественно светское выражение, религиозная демонизация евреев в остальной Европе не прекращалась никогда. (Даже Ватикан вплоть до 1914 года регулярно обвинял евреев в том, что они пьют кровь христианских младенцев.)

Освенцим, Гулаг и поля смерти в Камбодже – не примеры того, что происходит, если люди начинают слишком критично относится к иррациональным убеждениям. Напротив, эти ужасы иллюстрируют опасность некритического отношения к определённым светским идеологиям. Нет нужды объяснять, что рациональные аргументы против религиозной веры не являются аргументами в пользу слепого принятия некой атеистической догмы. Проблема, на которую указывает атеизм, – это проблема догматического мышления вообще, а в любой религии доминирует именно такое мышление. Ни одно общество в истории ещё не страдало от избытка рациональности.

Хотя большинство американцев считают избавление от религии недостижимой целью, значительная часть развитых стран уже достигла этой цели. Может быть, исследования «религиозного гена», заставляющего американцев безропотно подчинять свою жизнь дремучим религиозным фантазиям, помогут объснить, почему у стольких жителей развитого мира этот ген, судя по всему, отсутствует. Уровень атеизма в подавляющем большинстве развитых стран начисто опровергает любые утверждения о том, что религия является моральной необходимостью. Норвегия, Исландия, Австралия, Канада, Швеция, Швейцария, Бельгия, Япония, Нидерланды, Дания и Великобритания – все эти страны принадлежат к числу наименее религиозных на нашей планете. По данным ООН за 2005 год эти страны также являются самыми здоровыми – это заключение сделано на основе таких показателей, как продолжительность жизни, всеобщая грамотность, годовой доход на душу населения, уровень образования, равенство полов, число совершаемых убийств и детская смертность. Напротив, 50 наименее развитых стран на планете в высшей степени религиозны – все до единой. Ту же картину рисуют и другие исследования.

Среди богатых демократических обществ Соединённые Штаты уникальны своим уровнем религиозного фундаментализма и неприятия теории эволюции. США также уникальны высокими показателями убийств, абортов, подростковых беременностей, венерических заболеваний и детской смертности. Та же зависимость прослеживается и в самих Соединённых Штатах: штаты Юга и Среднего Запада, где религиозные предрассудки и враждебность к эволюционной теории наиболее сильны, характеризуются самыми высокими показателями перечисленных выше проблем; в то время как относительно светские штаты Северо-востока ближе к европейским нормам. Разумеется, статистические зависимости такого рода не решают проблему причины и следствия. Возможно, вера в бога ведёт к социальным проблемам; возможно, социальные проблемы усиливают веру в бога; возможно, что и то, и другое является следствием другой, более глубинной проблемы. Но даже если оставить в стороне вопрос причины и следствия, эти факты убедительно доказывают, что атеизм полностью совместим с базовыми требованиями, которые мы предъявляем к гражданскому обществу. Они также доказывают – без каких-либо оговорок – что религизная вера не приносит никакой пользы здоровью общества.

Что особенно показательно, государства с высоким уровнем атеизма демонстрируют наибольшую щедрость в помощи развивающимся странам. Сомнительная связь между буквальным истолкованием христианства и «христианскими ценностями» опровергается и другими индикаторами благотворительности. Сравните разницу в оплате труда высшего руководства компаний и основной массы их подчинённых: 24 к 1 в Великобритании; 15 к 1 во Франции; 13 к 1 в Швеции; в США, где 83% населения верят в то, что Иисус буквально восстал из мёртвых, – 475 к 1. Похоже, что немало верблюдов надеются без труда протиснуться сквозь игольное ушко.

РЕЛИГИЯ КАК ИСТОЧНИК НАСИЛИЯ

Одна из главных задач, стоящих перед нашей цивилизацией в XXI-м веке, – научиться говорить о самом сокровенном – этике, духовном опыте и неизбежности человеческого страдания – на языке, свободном от вопиющей иррациональности. Ничто так не мешает достижению этой цели, как уважение, с которым мы относимся к религиозной вере. Несовместимые религиозные учения раскололи наш мир на несколько общин – христиан, мусульман, иудеев, индуистов и т. д. – и этот раскол стал неисчерпаемым источником конфликтов. По сей день религия неустанно порождает насилие. Конфликты в Палестине (иудеи против мусульман), на Балканах (православные сербы против хорватских католиков; православные сербы против боснийских и албанских мусульман), в Северной Ирландии (протестанты против католиков), в Кашмире (мусульмане против индуистов), в Судане (мусульмане против христиан и приверженцев традиционных культов), в Нигерии (мусульмане против христиан), в Эфиопии и Эритрее (мусульмане против христиан), в Шри-Ланке (буддисты-сингалезийцы против тамильских индуистов), в Индонезии (мусульмане против христиан Тимора), в Иране и Ираке (мусульмане-шииты против мусульман-суннитов), на Кавказе (православные русские против чеченских мусульман; мусульмане-азербайджанцы против армянских католиков и православных) – это всего лишь несколько из множества примеров. В кажом из этих регионов религия была либо единственной, либо одной из главных причин гибели миллионов людей в последние десятилетия.

В мире, которым правит невежество, только атеист отказывается отрицать очевидное: религиозная вера придаёт человеческому насилию ошеломительный размах. Религия стимулирует насилие как минимум двумя способами: 1) Люди часто убивают других людей, поскольку верят, что этого от них хочет творец вселенной (неизбежным элементом такой психопатической логики является убеждённость, что после смерти убийце гарантировано вечное блаженство). Примеры такого поведения бесчисленны; террористы-смертники – наиболее яркий. 2) Крупные сообщества людей готовы вступить в религиозный конфликт уже потому, что религия сотавляет важную часть их самосознания. Одна из непроходящих патологий человеческой культуры заключается в склонности людей воспитывать в своих детях страх и ненависть к другим людям по религиозному признаку. Многие религиозные конфликты, вызванные, на первый взгляд, мирскими причинами, на самом деле имеют религиозные корни. (Если не верите, спросите у ирландцев.)

Невзирая на эти факты, умеренные теисты склонны воображать, что любой человеческий конфликт может быть сведён к отсутствию образования, бедности и политическим разногласиям. Это одно из многочисленных заблуждений либеральных праведников. Чтобы развеять его, нам нужно всего лишь вспомнить, что люди, захватившие самолёты 11 сентября 2001 года, имели высшее образование, происходили из обеспеченных семей и не страдали ни от какого политического угнетения. При этом они проводили очень много времени в местной мечети, беседуя о развращённости неверных и о наслаждениях, которые ждут мучеников в раю. Сколько ещё архитекторов и инженеров должны врезаться в стену на скорости 400 миль в час, чтобы мы наконец поняли: воины джихада порождаются не плохим образованием, бедностью или политикой? Правда, как ни шокирующе это звучит, такова: человек может быть настолько хорошо образован, что сумеет построить атомную бомбу, не переставая верить в то, что в раю его поджидают 72 девственницы. Такова лёгкость, с которой религиозная вера раскалывает человеческое сознание, и такова степень терпимости, с которой наши интеллектуальные круги относятся к религиозному вздору. Только атеист понял то, что уже должно быть очевидно любому думающему человеку: если мы хотим ликвидировать причины религиозного насилия, мы должны нанести удар по ложным истинам мировых религий.

Почему религия – такой опасный источник насилия?

- Наши религии принципиально исключают друг друга. Либо Иисус восстал из мёртвых и рано или поздно вернётся на Землю в обличье супергероя, либо нет; либо Коран является непогрешимым заветом Господа, либо нет. Каждая религия содержит в себе однозначные утверждения о мире, и уже одно только изобилие таких взаимоисключающих утверждений создаёт почву для конфликта.

- Ни в одной другой области человеческой деятельности люди не постулируют своё отличие от других с таким максимализмом – и не привязывают эти отличия к вечным мукам или вечному блаженству. Религия – это единственная область, в которой противопоставление «мы-они» приобретает трансцендентное значение. Если вы действительно верите, что только употребление правильного имени бога может спасти от вечных мук, то жестокое обращение с еретиками может рассматриваться как вполне разумная мера. Возможно, ещё разумней сразу их убить. Если вы верите, что другой человек может, всего лишь сказав что-то вашим детям, обречь их души на вечное проклятие, то сосед-еретик гораздо опасней насильника-педофила. В религиозном конфликте ставки сторон намного выше, чем в случае межплеменной, расовой или политической вражды.

- Религиозная вера – табу в любом разговоре. Религия – единственная область нашей деятельности, в которой людей последовательно ограждают от необходимости подкреплять свои глубочайшие убеждения какими бы то ни было доводами. Вместе с тем, эти убеждения зачастую определяют то, ради чего человек живёт, ради чего он готов умереть и – слишком часто – ради чего он готов убить. Это крайне серьёзная проблема, поскольку при слишком высоких ставках людям приходится выбирать между диалогом и насилием. Только фундаментальная готовность использовать свой разум – то есть корректировать свои убеждения в соответствии с новыми фактами и новыми доводами – может гарантировать выбор в пользу диалога. Убеждённость без доказательств обязательно влечёт за собой раздор и жестокость. Нельзя сказать с уверенностью, что рациональные люди всегда будут согласны друг с другом. Но можно быть абсолютно уверенным в том, что иррациональные люди всегда будут разделены своими догмами.

Вероятность того, что мы преодолеем расколотость нашего мира, создавая новые возможности для межконфессионального диалога, исчезающе мала. Терпимость к записной иррациональности не может быть конечной целью цивилизации. Несмотря на то, что члены либеральной религиозной общественность договорились смотреть сквозь пальцы на взаимоисключающие элементы своих вероучений, эти элементы остаются источником перманентного конфликта для их единоверцев. Таком образом, политкорректность не является надёжной основой для человеческого сосуществования. Если мы хотим, чтобы религиозная война стала для нас столь же непредставимой, как каннибализм, добиться этого можно только одним способом – избавившись от догматической веры.

Если наши убеждения основаны на разумных доводах, нам не нужна вера; если же у нас нет доводов или они никуда не годятся, это значит, что мы утратили связь с реальностью и друг с другом. Атеизм – это всего лишь приверженность самому базовому мерилу интеллектуальной честности: ваша убеждённость должна быть прямо пропорциональна вашим доказательствам. Убеждённость в отсутствие доказательств – и особенно убеждённость в том, доказательств чему попросту не может быть – порочна как с интеллектуальной, так и с нравственной точки зрения. Только атеист понимает это. Атеист – это всего лишь человек, который увидел лживость религии и отказался жить по её законам.

************************************

Сэм Хэррис – современный американский философ, лауреат премии американского ПЕН-клуба за лучшую не-художественную книгу – «Конец веры» (2005)

КУЛЬТЫ ГРУЗА (Ричард Докинз)

Отрывок из книги The God Delusion

перевод с английского

В «Житии Брайана», помимо всего прочего, труппа «Монти Пайтон» точно подметила чрезвычайную скорость, с которой способен зародиться новый религиозный культ. Он может возникнуть чуть ли не за ночь и стать частью культуры народа, играя в ней угрожающе доминантную роль. «Культы груза» в Тихоокеанской Меланезии и Новой Гвинее являются самыми знаменитыми примерами такого молниеносного развития в реальной жизни. Вся история некоторых из этих культов, от возникновения до исчезновения, произошла на памяти живущих поколений. В отличие от культа Иисуса, истоки которого не засвидетельствованы в исторических документах, вся цепь событий разворачивалась прямо на наших глазах (и даже несмотря на это, как мы увидим далее, некоторые детали уже утеряны). Можно предположить, что культ под названием «христианство» возник таким же образом и первоначально распространялся с такой же быстротой.

Мой главный источник информации о культах груза – книга Дейвида Аттенборо «Поиски в раю», любезно подаренная мне автором. От самых ранних культов девятнадцатого столетия и до более известных, возникших уже после окончания Второй мировой войны, все они следовали одной и той же схеме. По-видимому, в каждом случае островитяне были глубоко поражены чудодейственными предметами, принадлежавшими белым пришельцам, то есть управляющим, солдатам и миссионерам. Возможно, они пали жертвами Третьего Закона (Артура) Кларка, который я приводил во второй главе: «Любая достаточно продвинутая технология неотличима от волшебства».

Островитяне замечали, что белые люди, владевшие этими чудесами, никогда не изготавливали их сами. Если предметам требовался ремонт, их отсылали прочь, а новые предметы появлялись в качестве «груза» на кораблях и, позднее, самолётах. Никто никогда не видел белого человека, занятого производством или починкой чего-либо; более того, белые люди вообще не занимались какой бы то ни было полезной деятельностью (сидение за столом и перетасовывание бумаг явно было каким-то религиозным ритуалом). Было очевидно, что «груз» имел сверхъестественное происхождение. Словно в подтверждение этой гипотезы, белые люди делали некоторые вещи, которые не могли быть ничем иным, кроме религиозных церемоний:

«Они строят высокие мачты и прикрепляют к ним проволоку; они сидят и слушают маленькие ящики, которые мигают огоньками и испускают загадочные звуки и сдавленные голоса; они уговаривают местное население надевать одинаковую одежду и маршировать туда-сюда – а более бесмыссленного занятия даже не представить. И вдруг туземец понимает, что нашёл решение загадки. Все эти непостижимые действия и есть ритуалы, при помощи которых белый человек убеждает богов присылать груз. Если туземец хочет груз, он тоже должен совершать эти действия.»

Поразительно, что похожие культы груза независимо зародились на островах, далёких друг от друга не только географически, но и в культурном плане. Дэйвид Аттенборо пишет, что

«Антропологи зафиксировали две отдельные вспышки в Новой Каледонии, четыре на Соломоновых островах, четыре на Фиджи, семь на Новых Гибридах и более сорока в Новой Гвинее, причём большинство из них совершенно независимы и не связаны друг с другом. Большая часть этих религий утверждает, что некий мессия прибудет вместе с грузом в день апокалипсиса.»

Независимое зарождение такого числа никак не связанных, но похожих культов указывает на определённые особенности человеческой психики в целом.

Один хорошо известный культ на острове Танна архипелага Новые Гибриды (с 1980 года известного как Вануату) существует до сих пор. Центральная фигура культа – мессия по имени Джон Фрум. Первые упоминания Джона Фрума в официальных документах датированы 1940-м годом, но, даже несмотря на молодость этого мифа, никому не известно, существовал ли Джон Фрум на самом деле. Одна из легенд описывает его как маленького человека с высоким голосом и обесцвеченными волосами, одетого в пальто с блестящими пуговицами. Он делал странные пророчества и прилагал все усилия к тому, чтобы настроить население против миссионеров. В конце концов он возвратился к предкам, пообещав триумфальное второе пришествие с изобилием груза. В его видении конца света фигурировал «великий катаклизм: горы упадут и долины будут засыпаны, старики вновь обретут молодость, исчезнут болезни, белые люди будут навеки изгнаны с острова, а груз прибудет в больших количествах, и у каждого будет столько груза, сколько он захочет.»

Но более всего правительство было обеспокоено пророчеством Джона Фрума о том, что во время второго пришествия он принесёт с собой новые деньги с изображением кокосового ореха. В связи с этим все должны избавиться от валюты белого человека. В 1941 году это привело к повальной трате денег среди населения; все бросили работать, и экономике острова был нанесён серьёзный ущерб. Администрация колонии арестовала зачинщиков, но никакие действия не могли искоренить культ Джона Фрума. Церкви и школы христианской миссии опустели.

Чуть позже возникла новая доктрина, гласившая, что Джон Фрум – король Америки. Как на счастье, приблизительно в это время на Новые Гибриды прибыли американские войска, и – о чудо из чудес – среди солдат были чёрные люди, которые не бедствовали, подобно островитянам, но

«имели груз в таком же изобилии, как и белые солдаты. Волна радостного возбуждения захлестнула Танну. Апокалипсис должен был наступить со дня на день. Казалось, что все готовятся к прибытию Джона Фрума. Один из авторитетов объявил, что Джон Фрум прилетит из Америки на самолёте, и сотни людей принялись расчищать кустарник в центре острова, чтобы его самолёту было куда приземлиться.»

Аэродром имел диспетчерскую вышку из бамбука, в которой сидели «диспетчеры» с деревянными наушниками на головах. На «взлётно-посадочной полосе» стояли макеты самолётов, призванные заманить на посадку самолёт Джона Фрума.

В 50-е годы молодой Дэйвид Аттенборо приплыл на Танну вместе с оператором Джеффри Муллиганом, чтобы исследовать культ Джона Фрума. Они нашли много доказательств существования этой религии и в конце концов были представлены её первосвященнику, человеку по имени Намбас. Намбас по-приятельски называл своего мессию просто «Джон» и утверждал, что регулярно говорит с ним по «радио» (radio belong John). Это происходило так: одна пожилая женщина, обмотанная проводами вокруг талии, впадала в транс и начинала нести околесицу, котороую Намбас затем толковал как слова Джона Фрума. Намбас заявил, что знал о приезде Дэйвида Аттенборо заранее, потому что Джон Фрум предупредил его по «радио». Аттенборо попросил разрешения взглянуть на «радио», но ему (по понятным причинам) отказали. Тогда он сменил тему и спросил, видел ли Намбас Джона Фрума:

«Намбас страстно закивал.
- Моя видеть его куча раз.
- Как он выглядит?
Намбас показал пальцем на меня.
- Он выглядит как твоя. У него белый лицо. Он высокий человек. Он жить в Южная Америка.»

Это описание противоречит упоминавшейся выше легенде о том, что Джон Фрум был небольшого роста. Так эволюционируют легенды.

Считается, что Джон Фрум возвратится 15 февраля, но год его возвращения неизвестен. Каждый год 15 февраля верующие собираются на религиозную церемонию, чтобы поприветствовать его. Он до сих пор не вернулся, но они не падают духом. Дэйвид Аттенборо как-то сказал одному приверженцу Фрума по имени Сэм:

«- Но Сэм, уже прошло девятнадцать лет с тех пор, как Джон Фрум сказать, что груз придёт. Он обещать и обещать, а груз всё равно не приходит. Девятнадцать лет – не слишком ли долго вы ждёте?
Сэм оторвал глаза от земли и посмотрел не меня.
- Если вы можете ждать Иисус Христос две тысячи лет, а он не приходить, то я могу ждать Джон Фрум больше, чем девятнадцать лет.»

В книге Роберта Бакмана «Можем ли мы творить добро без Бога?» приводится такой же достойный восхищения ответ почитателя Джона Фрума, данный канадскому журналисту через сорок лет после встречи Сэма и Дэйвида Аттенборо.

Королева Елизавета и принц Филип посетили острова в 1974 году, и принц был впоследствии обожествлён в рамках культа «Джон Фрум дубль два» (и снова заметьте, как быстро меняются детали в религиозной эволюции). Принц – импозантный мужчина, который наверняка выглядел впечатляюще в белой форме военно-морских сил и оперённом шлеме, и, пожалуй, неудивительно, что именно он, а не королева, стал объектом почитания – не говоря уже о том, что культура островитян не позволяла им принять женщину в качестве божества.

Я не намерен делать далеко идущие выводы из культов груза в Южной Океании. Тем не менее, они дают нам крайне интересную современную модель зарождения религии почти на пустом месте. Что особенно важно, они указывают на четыре особенности происхождения религий вообще, которые я кратко изложу здесь. Во-первых, это поразительная скорость, с которой может возникнуть новый культ. Во-вторых, скорость, с которой теряются подробности возникновения культа. Джон Фрум, если он вообще существовал, жил совсем недавно. Несмотря на это, трудно установить, жил ли он вообще. Третья особенность – независимое возникновение похожих культов на разных островах. Систематическое изучение этого сходства может принести новые данные о человеческой психике и её подверженности религиозной вере. В-четвёртых, культы груза похожи не только друг на друга, но и на более ранние религии. Можно предположить, что христианство и другие древние религии, ныне распространённые по всему миру, зародились как местные культы, подобные культу Джона Фрума. [...] Гибель таких харизматичных фигур современности, как Хайли Селасси, Элвис Пресли и Принцесса Диана также позволяет нам исследовать быстрое возникновение культов и их последующую меметическую эволюцию.

********************

Мем (meme) – термин, обозначающий некоторую особенность культурного поведения – например, ношение бейсболки козырьком назад или приобретение кактусов для нейтрализации вредного излучения компьютера – которая, однажды возникнув, распространяется среди популяции аналогично вирусу.

Ричард Докинз (род. в 1941 г.) – выдающийся британский биолог.