Дорогой Антон Павлович

Дорогой Антон Павлович,

если бы детские сказки человечества были реальностью и Ваша нетленная душа благостно бы взирала из горних пределов на все посюсторонние безобразия, я бы приготовил кучу денег и записался на приём к медиуму, чтобы телеграфировать Вам следующее:

Дорогой Антон Павлович,

последние года четыре мне было трудно читать так называемую художественную литературу. Романы, рассказы и внежанровые псевдопотоки сознания, даже свежеизданные и хорошо пахнувшие, закрывались в моих руках как-то сами собой, едва открывшись. От затянувшейся чреды разочарований я начал пошло терять всякую веру в силу художественного текста. Литераторы стали раздражать меня. Попроси меня кто-нибудь вложить мои чувства в дешёвый образ, я бы сказал, что хочу выстроить всех этих авторов на плацу и, как бы растерянно прохаживаясь вдоль нестройной шеренги, восклицать:

- Милейшие дамы и милостивые государи! В самом деле! В конце-то концов! Ведь не свидетельские показания пишите и не посты в ЖЖ! Имена ваши не Владислав Шпильман и даже не Синтия Леннон, вы не были биты основателем «Битлз» и не играли Шопена в дымящейся Варшаве, коченея от голода! Ценность вашей писанины зависит исключительно от того, как она написана! Извольте иметь композицию, фантазию, редкую наблюдательность, тонкое языковое чутьё и – как его – имманентное чувство юмора! Не говорю уже о чувстве меры – его извольте прежде всего! Потрудитесь не быть женоненавистниками и расистами! А также мужененавистницами и расистками! И, умоляю вас, не проповедуйте мне ничего топорным прямым текстом!

И так далее. Иными словами, я бы расхаживал и требовал от них того, что всё явственней казалось мне недостижимым идеалом, выдумкой излишне экзальтированных литературных обозревателей.

Антон Павлович! Отчаявшись, я почти уже махнул рукой на беллетристику и целиком переключился на специальную и научно-популярную литературу. Более того: когда я, открывая от удовольствия рот, перечитывал лучшие страницы годами любимых книг, меня разъедали подозрения. А не полюбил я эти книги единственно в силу юношеской всеядности? Снобизм нашёптывал мне, что с «Властелином колец» и «Над пропастью во ржи» так оно, несомненно, и вышло. Но тот же снобизм ни в какую не хотел навешивать такие объяснения на «Волшебную гору» и Гоголя. (И вообще ни одна из моих составляющих не желает списывать на неразборчивость любовь к Туве Янсон, Лему и книжке А. Мирера «Дом скитальцев».)

Не далее как минувшей весной я прочитал роман ещё живого итальянца Табукки «Перейра утверждает» и остался в щенячьем восторге. Несмотря на то, что тучный Перейра, по большей части, не утверждает ничего особенного: он без конца пьёт лимонад, вытирает пот со лба, выслушивает сомнительную теорию сознания и пересказывает содержание предыдущих страниц портрету покойной жены. Казалось бы, какое доказательство авторского мастерства ещё нужно? Но нет, моё недоверие к ценности худлитературы зашло так далеко, что я мигом убедил себя: единственная причина щенячьих восторгов – относительно низкая частота залезания в словарь при расшифровке итальянского языка.

А самое неприятное обстоятельство, Антон Павлович, заключалось в том, что я, как рядовой сочинитель прозаических текстов, начал терять почву под ногами и ориентир на горизонте. От меня стали ускользать вообще все необходимые предпосылки литературных поползновений. Во дни пафосных раздумий и алкогольного опьянения мне казалось, что я – сапожник, который не только ходит босиком, но и в принципе не понимает, на кой чёрт нужна обувь. Я совершенно серьёзно начал опасаться, что область моего мозга, отвечавшая за наслаждение изящной словесностью, либо заплыла жировой тканью, либо перековалась на чтение политических комментариев.

В качестве последнего отчаянного средства я взялся за «Братьев Карамазовых». Моим намерением было проверить, проймёт ли меня так же сильно, как тринадцать лет назад от «Игрока», «Идиота» и – в меньшей степени – от «Преступления и наказания». У Фёдора Михайловича, как Вы, конечно, знаете, была редчайшая наблюдательность, недюжинное чувство юмора и стиль, прочный, как крепостная стена; а сверх того – могучий драйв, то есть, прошу прощения, накал повествования. Однако, как оказалось, в «Братьях Карамазовых» Фёдор Михайлович изрядно придавил всё это эпохальным замыслом и грандиозными философскими тараканами – из той породы, какая непременно заводится в честной христианской голове, мучительно обмусоливающей, почему Бог бесконечно хорош, а мир – совершеннейший отстой, то есть, прошу прощения, переполнен гнусностью и гнилью. После того, как Фёдор Михайлович заставил Ивана рассказывать притчу о Великом Инквизиторе, столь же длинную, сколь и бессодержательную, я закрыл «Братьев Карамазовых» и захотел перечитать «Даму с собачкой».

Антон Павлович, мне стыдно, что я не вспомнил о Вас раньше. Может быть, виной тому «Вишнёвый сад», который в школе показался мне полуживым, бесцветным и каким-то фарфоровым. Я обязательно посмотрю его в театре, когда представится случай; вероятно, теперь моё мнение будет другим.

Пока же, отправляясь в деревню, я зашёл в магазин и купил сборник Ваших рассказов за 98 рублей. По нынешним временам мизерная сумма; Вас, как всякого классика, продают дёшево. Сборник составлен тематически: «О любви». В нём сошлись рассказы, которые я неизбежно читал ещё во времена всеядности, и рассказы, которые я не читал никогда. И те, и другие понравились мне одинаково безумно.

О, ёлы-палы, если бы только я смог однажды написать о продавцах-консультантах, менеджерах среднего звена, студентках Финэка, чиновниках Федеральной регистрационной службы, ментах, охранниках и таджиках, лихорадочно строящих детский сад в моём дворе, как Вы писали про своих земских врачей, приказчиков, гимназистов, дьячков, модисток и праздных дам, тлеющих от неуместных чувств за своими романами и роялями! Если бы переносить жизнь на страницу так же трезво, кратко и бережно! Если б так же безотказно чувствовать, как начать и где оборвать рассказ! На моём горизонте снова висит ориентир. Я бросил сомневаться в потенциале настоящего художественного слова. Мне ясно: если бы я сумел выжать из себя хоть один рассказ, который не стыдно прочесть после «Дамы с собачкой», «Ведьмы», «Полиньки», «Страха», «Ионыча» или хотя бы Вашей зарисовки про девочку, вернувшуюся из театра, можно было бы самодовольно почить на лаврах. Потому что целую книжку таких рассказов – не говоря уже о нескольких книжках – мне всё равно не написать никогда.

Не написать не только по причине неумения. Антон Павлович, после «О любви» я немедленно прочёл Вашу биографию, из которой сделал вывод, сокрушительный для себя и почти всех остальных: чтобы быть хоть немножко Чеховым, мало составлять слова в предложения, иметь дедов-крестьян, сторониться пафоса и не верить в божественное избавление. Надо, удирая от нужды, писать по рассказу в день. Надо работать земским врачом, обслуживая два десятка деревень. Необходимо открывать медицинские пункты и сельские школы, а заоодно и библиотеку в городе Таганроге. Не помешает добровольно поехать на каторжный Сахалин – «из Ярославля по Волге до Казани, затем по Каме до Перми, оттуда по железной дороге до Тюмени, а затем через всю Сибирь на тарантасе и по рекам» – и заняться там переписью максимально удалённого от чеховской интеллигенции населения. В последние годы жизни, уже болея туберкулёзом, можно продолжать принимать больных – бесплатно.

И вот тогда, может быть, как-то сам по себе напишется рассказ про пыльного, чахоточного литографиста Сашу и девицу Надю, которую он сбил с мещанского пути и заразил деятельной мечтой о просторной жизни, а сам тихо помер в Саратове, что уже не произвело на Надю, гостившую на своей затхлой малой родине, особого впечатления, ибо как раз пришло время возвращаться в манящий Петербург, и девица Надя собрала вещи «и, живая, весёлая, покинула город – как полагала, навсегда». Каковой рассказ, впрочем, уже написан – спасибо Вам, Антон Павлович. Остаётся искать современные эквиваленты Сахалина, отправлять в Петербург современных героинь и не плакаться в призрачную жилетку великого писателя, а пытаться сделать что-нибудь более удобоваримое из своей собственной совести и, соответственно, жизни.

На этом позвольте мне стыдливо завершить единственное письмо, которое я, напрочь позабыв о приличиях и чувстве собственного дутого достоинства, написал кому-либо как фанат, то есть восторженный поклонник. Простите за беспокойство и поверьте: я бы никогда не посягнул на крупицу Вашей вечности, если бы, подобно Вам, не знал, что нет никаких горних пределов и что единственное место, где Вы сейчас бессмертны – это плохо предсказуемая часть моего зыбкого сознания, которую принято называть «сердце».

Недолговечно, но искренне Ваш,

Костя

Галина Васильевна

Моя первая учительница участвует в каком-то региональном конкурсе учителей. Там требуют отзывы от учеников. Я написал, что смог. От всей души желаю Галине Васильевнe победы. Буду болеть.

Отзыв

Галина Васильевна Давыдова была моей учительницей в начальной школе, с 1985-го по 1989-ый год.

Когда я прошу своих взрослых учеников – я работаю частным преподавателем английского языка – написать отзыв о моих занятиях, они, как правило, строчат доброжелательные клише о профессионализме, знании предмета и чувстве юмора. У меня вряд ли получится написать о Галине Васильевне в похожем ключе. Хвалить профессионализм учительницы, которая была у тебя в начальной школе, – примерно то же самое, что рассуждать о профессионализме своих родителей. Когда мы первый раз сели за парты в классе Галины Васильевны, мне было шесть; когда мы ушли от неё в пятый класс и здание для «больших», мне было десять. Мне не хочется, даже в порядке мысленного эксперимента, сажать своё взрослое, обременённое педагогическим образованием «я» на место себя-второклашки и выставлять Галине Васильевне баллы за презентацию нового материала и воспитание патриотизма.

Поэтому я просто напишу о некоторых вещах, которые помню.

Я помню, что в начальной школе чувствовал себя как дома. Мне нравилось слушать объяснения на уроках, делать упражнения и пересказывать тексты. Особенно нравилось, когда Галина Васильевна записывала наши пересказы на магнитофон и включала нам, чтобы мы могли послушать и оценить себя сами.

Я помню, как в первом классе у нас не было оценок – только открытки с разными зверями, которые Галина Васильевна вкладывала в наши тетрадки. Возможно, самой действенной оценкой, которую я получил за шестнадцать лет своего образования, был грустный тигрёнок – за безошибочную, но жутко неряшливую работу по чистописанию. По сей день я уверен, что никакие достоинства содержания не извиняют небрежности в форме.

Я помню разминки в середине урока, когда мы вставали со стульев и всем классом танцевали под песню про весёлых утят. Галина Васильевна стояла у доски и показывала нам, как нужно махать руками и дёргать ногами. Это было очень весёло.

Я помню политинформацию после землетрясения в Армении. Мы с одноклассником вышли к доске и пробубнили, что «в Армении произошло землетрясение, есть жертвы» – в лучших традициях советских новостей. Галина Васильевна посмотрела на нас с возмущённым недоумением и сказала: «Ребята, ну как же так можно говорить – «есть жертвы». Погибли тысячи, десятки тысяч людей! Новости – это не просто слова. Это человеческие жизни, ребята.» Помню, как было стыдно.

Я помню, как в четвёртом классе написал ненаучно-фантастический рассказ и сразу же отнёс в школу, чтобы показать Галине Васильевне. Галина Васильевна героически прочитала его и похвалила меня. Потом спросила, хочу ли я, чтобы она зачитала моё произведение всему классу. Мне, конечно, хотелось. Но из ложной скромности я замялся. «Ладно, в другой раз», сказала Галина Васильевна. Я очень благодарен ей за это. Я не бросил писать рассказы, но ещё лет десять почти никому их не показывал, – пока они не перестали быть совершенно чудовищными.

Я очень хорошо помню, как два или три раза, когда Галина Васильевна болела, её заменяла другая учительница. Наверное, это была неплохая учительница. Но с ней я не чувствовал себя как дома. Я чувствовал себя как в школе.

Я помню свои первые четыре класса как нечто радостное, светлое и надёжное с Галиной Васильевной во главе. Нечто настолько надёжное, что на него можно опереться до сих пор.

Поэтому моя оценка – по самой главной шкале – будет следующая:

ОГРОМНОЕ СПАСИБО, ГАЛИНА ВАСИЛЬЕВНА!

Лем

27 марта 2006 года

«Эхо Москвы» только что сообщило мне, что в одной из больниц Кракова умер Станислав Лем. Надеюсь, десятки газет и сотни блогов по всему русскому и нерусскому интернету уже рефлексируют в связи с этим.

Даже я не смог удержаться.

В художественной литературе есть два основных направления: 1) то, что можно не читать; 2) то, что лучше не читать. В беллетристике нет незаменимых книг и незаменимых писателей. Естественно, школьные учителя, высоколобствующие друзья и добролюбствующие критики успешно оберегают нас от этой страшной тайны. Мы привыкаем верить, что худ. лит-ра бывает безусловно полезной и что отсутствие удовольствия при чтении – верный признак такой полезности.

Это не совсем здоровое положение дел, и сложилось оно потому, что есть на свете люди вроде, скажем, христианских миссионеров или меня. Христианские миссионеры, как известно, не могут просто и ненавязчиво перечитывать Библию для собственного удовольствия. Им мало отмечать карандашиком любимые абзацы, сравнивать экранизации, ходить на www.manijustlovethebible.com и вешать там посты с первой десяткой Лучших Персонажей Ветхого Завета. Они страстно хотят приобщить всех остальных и не могут успокоиться, пока чтение Библии не вводится в школах в качестве обязательного предмета.

Христиане, впрочем, хотя бы подают Библию в дозированом и пережёванном виде – чтобы молодое поколение не вычитало там чего лишнего. Со мной бы такой номер не прошёл, нееет. Я бы ввёл госэкзамен по всем шестнадцати томам Лема и во всех вузах сразу. Будь моя неконституционная воля, занятие любых руководящих должностей было бы невозможно без положительной оценки за сочинение по «Осмотру на месте» и «Гласу господа». Никто бы не мог стать учителем истории без пересказа наизусть одной из сказок «Кибериады». Никто бы не преподавл литературу без внятного понимания причин, побудивших Лема назвать Тарковского дураком и в гневе уехать в Польшу. И, само собой, каждый начинающий писатель-фантаст сдавал бы подробный конспект «Фантастики и футурологии» – вместе с эссе на тему «Почему Американская ассоциация писателей-фантастов должна выпить яду и выйти в окно».

В свете чего факт отсутствия у меня какой-либо власти не может не радовать. С любителями Библии и прочих полезных писаний несколько сложней, но здесь я всегда пытаюсь уговорить себя не разделять пессимизм пожилого Лема. В его поздних интервью высказывания о прогрессе человеческой цивилизации, как правило, полны непроходимого скепсиса. Я, как подобает в моём нежном возрасте, списываю это на старческую ворчливость и смотрю в будущее человечества с необоснованным оптимизмом.

А во всём остальном, конечно, Лем прав. То есть, был прав. До сегодняшнего вечера.

Я подсел на Лема, когда в двенадцать лет прочитал рассказы «Альтруизин» и «Собысча» (в другом переводе – «Блаженный») в толстом и обречённом советском журнале. Я бы никогда не открыл этот журнал сам, но мама сказала ооо, тут фантастика, может, хоть тебе понравится. Мама физически неспособна читать фантастику.

Это, как я потом постиг на склоне своего подросткового возраста, разумно с её стороны. Репутацию фантастики много, долго и успешно подмачивали и смешивали со всякой дрянью. Сначала космические оперы, потом космические опереттки, потом космические боевички и космическая порнография. Глянцевые блондинки с астрономическими сиськами и бластерами наперевес. Наша фантастика, в свою очередь, фанерным языком описывала восковых личностей, строящих мосты через океан или ведущих просветительские разговоры и образцовые образы жизни в коммунистическом будущем.

Польская фантастика, как один из младших братьев советского слона, описывала то же самое. Мне немножко стыдно, что я не внял мнению Лема и однажды всё-таки прочитал ранний роман «Магелланово облако», который он терпеть не мог (и потерянного времени мне тоже жаль, потому что действительно ничего хорошего). Зато я могу поклясться, что никогда не читал «Астронавтов».

Всё остальное я читал. На одной полке с первыми поцелуями и первыми собственноручно расстёгнутыми бюстгальтерами в моей голове хранятся воспоминания о том, как в старшем школьном возрасте я бегал в отдел подписки в каком-то учреждении города Сланцы, чтобы узнать, не пришёл ли ещё пятый (шестой, седьмой…) том Собрания сочинений С. Лема, а потом бегал ещё, а потом он наконец приходил и мне его выдавали в обмен на фантиковые сотни рублей, и можно было с полным правом забить на три урока, прийти домой, налить себе самую большую кружку чая, залезть на диван и первый раз в жизни читать «Путешествие двадцать первое» и «Футурологический конгресс». Жаль только, что я не помню, как в первый раз читал «Солярис» и «Возвращение со звёзд», – не помню, потому что перечитывал их раз двадцать, и каждый раз вместе.

Завтра во всех хороших некрологах будет написано, как быстро и как далеко Лем ушёл от фантастики а ля «Планета бурь» и «Звёздные войны». Все знают, что в «Солярисе» он описал тщетные попытки наладить контакт с предположительно разумным океаном. «Солярис», наверное, – вершина литературного мастерства Лема, но ни в коем случае не вершина его воображения и интеллекта. Вот, в лучших традициях школьного сочинения, несколько примеров, демонстрирующих правильность тезиса и моё знание материала:

Гонка вооружений, автоматизированная и перенесённая на Луну, выливается в целую эволюцию неживой материи и, в частности, порождает вирус, который разрушает информацию («Мир на Земле»; дополнительная интрига – нарушенная связь между полушариями мозга у рассказчика). Огромный научный центр занимается расшифровкой сообщения, принятого землянами из космоса, и, добившись небольших тактических успехов, терпит фиаско («Глас господа»; повествование написано языком хорошего детектива и сдобрено осмысленными философскими пассажами). Землянин прибывает на планету, обитатели которой доизменяли себя до полного бардака и упадка; поля на планете засеяны медленно мутирующей мебелью, а религия сохранилась только среди монашествующих роботов, которые верят в единственного бога, совместимого с наблюдаемой вселенной и здравым смыслом, т. е. молчащего и абсолютно безучастного («Двадцать первое путешествие Ийона Тихого»). Знаменитый робот-конструктор строит супермозг размером с планету, чтобы смоделировать разумных существ, достигших наивысшей фазы развития, и выведать у них секрет вселенского счастья, но выясняется в конце концов только то, что достижение наивысшей фазы развития приводит к прекращению всякой активной деятельности, а массово осчастливить нельзя никого («Альтруизин»). Тема всеобщего счастья развивается в «Собысче»: другой робот-конструктор разводит у себя в лаборатории тысячи крошечных цивилизаций в надежде сконструировать рай на земле, но, ничего не добившись, идёт на кладбище, чтобы разбудить от могильного сна (там в могиле кнопка) своего старого профессора и получить от него нагоняй вместо совета. Лучшего произведения, чем «Собысча», на тему «Почему потерпел крах коммунистический эксперимент», я ещё не читал.

И много-много чего ещё. Сборники подробных рецензий на несуществующие книги («Абсолютная пустота», «Мнимая величина» и – отдельно от них – «Провокация», большая рецензия на ненаписанную книгу, анализирующую причины Холокоста). Очень своеобразные лемовские детективы («Следствие», «Насморк»). Сказки роботов (сплошь социальная и философская сатира).

Всё это в высшей степени хорошо написано: ясно, образно, изобретательно, с беспредельным юмором и – это уникальная особенность фантастики Лема – реалистично. Правдоподобно. И актуально. Некоторые публицистические работы Лема («Диалоги», «Сумма технологии»), написанные в 50/60-е, неизбежно устарели и перешли в раздел исторических документов, но злободневность его романов и рассказов (если не брать во внимание киноплёнку в глубоком космосе и другие милые старомодные мелочи) не пострадала нисколько. Часто – совсем наоборот.

Последний роман Лема был написан двадцать лет назад. С тех пор и до сегодняшнего вечера он писал только статьи и эссе на научную и социальную злобу дня. Согласно формуле, здесь нужно сказать, что, несмотря на столь затяжную паузу, мы надеялись до последнего, и лишь теперь эта надежда утрачена безвозвратно. Но я так не скажу, потому что не надеялся. Я смирился лет десять назад, когда дочитал последний том, с «Больницей Преображения» и «Фиаско» – первым и последним романами Лема соответственно. Лем уже тогда был совсем не молод.

У русской интеллигенции начала прошлого века было чувство Льва Толстого; у меня постепенно развилось чувство Станислава Лема. Было приятно знать, что старик всё ещё там, у себя в Ясной Поляне, то есть в Кракове. Натыкаться на редкие интервью в газетах. Время от времени проверять обновления на www.lem.pl. Делалось сентиментально спокойней от того, что Лем есть и что он скептически следит за этим нашим, если можно так выразиться, миром.

Незаменимых книг нет. Если вы не читали Лема, вы читали что-нибудь другое. В рамках моей жизни, однако, такие замены уже маловероятны. Где мне взять писателя, который написал столько много так хорошо и всё о главном?

Больше негде.

Несколько песен

Сначала просто список (в алфавитном порядке):

Ай-ай-ай – Руки Вверх
Восьмиклассница – Кино
Красно-жёлтые дни – Кино
Моя оборона – Гражданская Оборона
Нарцисс – Павел Кашин
Нет-нет – Несчастный Случай
Тяжёлый рок – Борис Гребенщиков
Старинные часы – Алла Пугачёва
Странные танцы – Технология
Ямайка – Пятница

Теперь сам текст.

ВОСЬМИКЛАССНИЦА – Кино
КРАСНО-ЖЁЛТЫЕ ДНИ – Кино

Приступ эпигонства, охвативший меня после восхищённого прочтения книжки Ника Хорнби 31 songs, может быть оправдан только поправкой на национальную специфику. Ни одна из Любимых Песен Ника Хорнби не является не то что русскоязычной, но даже не-англоязычной. Я его понимаю. «Ты бьёшься о стену с криком She loves you!, но кто здесь помнит латынь?» – надрывается БГ, и БГ знает, о чём надрывается. Средневековые научные трактаты писались на латыни. Современная поп-музыка поётся по-английски. Слегка допустимы французский, итальянский, испанский и немецкий. Но только в определённых жанрах. Немецкий – в жанре под названием «Группа Rammstein».

Русский язык допустим в опере Петра Ильича Чайковского «Евгений Онегин».

Такое положение дел кажется мне вполне естественным. Нет, ну конечно, будучи рядовым снобом с образованием выше среднего, я время от времени покупаю диски с прогрессивными завываниями на лапландских диалектах, а также загонял до дыр двойной сборник Авива Геффена (Авив Геффен поёт на иврите и единолично выполняет в Израиле роль Джима Моррисона, Курта Кобейна, Джона Леннона и Пола Маккартни). Я признаю талант и даже некоторую самобытность Геффена. Но трудно не понимать, почему широкая международная общественность никогда не полюбит никакие самобытные вариации на тему Imagine, если вместо комфортабельного английского там звучит нечто вроде «боницадляхалё / плюгесавэлео». Что бы это ни значило.

Однако между средневековыми научными трактатами и поп-музыкой есть, по крайней мере, одно существенное различие. Трактаты писались для узкого круга страшно далёких от народа учёных, знавших латынь по умолчанию; поп-музыка писалась и пишется для всех. А все проживают не только в Великобритании и Северной Америке, но и, например, в Российской Федерации, где обучение английскому языку в рамках средней и высшей школы носит декоративный характер. При всей любви россиян к музыкальным коллективам типа Modern Talking и Ace of Base, даже их, скажем так, немудрёные тексты ложатся на русское ухо в виде загадочных «а кипы чары» и «о-о-о мэч ю бобс». Конечно, любая российская домохозяйка интуитивно чувствует, что в этих строках поётся нечто о главном, а любой российский подросток подозревает, что в произведениях групп Nirvana и Guano Apes речь идёт об отстойности бытия и других фундаментальных вопросах. Но догадываться – одно. Подпевать и цитировать на стене подъезда – другое.

Видимо поэтому помимо блатных романсов, Филиппа Киркорова и песен про палатку и костёр на русском языке существует и вменяемая поп-музыка. В продвинутых кругах эту поп-музыку принято называть вторичной и небрежно хаять. Как правило, справедливо. Но я не отношусь к продвинутым кругам, и абстрактная вторичность обычно не мешает мне любить конкретную песню.

Хотя от сопоставительного мышления избавиться трудно, до каких бы ошеломляющих выводов оно не доводило. Гребенщиков, говорит сопоставительное мышление, – это наш Дилан, Кобзон – это советский Фрэнк Синатра (правда вот, при упоминании имени Кобзона я никогда не могу вспомнить ни одной песни Кобзона; вижу только широкую фигуру с протянутой в сторону рукой, закрытыми глазами и безмолвно распахнутым ртом), Ревякин из Калинова Моста – наш косовороточный ответ Джиму Моррисону, а Лагутенко и вовсе Джарвис Кокер. Один сочинитель музыкальных обзоров даже уподоблял Крематорий Pink Floyd. Все эти отождествления трудно воспринимать без слоновой дозы иронии (какой же вам из Ревякина Моррисон, если Ревякин умеет играть на гитаре, не удосужился умереть в 27 лет и уже на девять десятых ушёл в полное забвение?), но факт остаётся самим собой: если кто-нибудь посмотрит мне серьёзно в глаза и спросит «а кто был в России Битлз?», я не буду оригинален и скажу «Кино». Не задумываясь. The Beatles, Джим Моррисон, Роберт Смит и много чего ещё. С функциональной точки зрения.

Есть древний «еврейский» анекдот, в котором Абрам пренебрежительно сообщает Саре, «слыхал я этих Битлз – картавят, гнусавят и слуха нет», а на вопрос Сары, где он их слышал, отвечает: «да мне Мойша по телефону напел». Я тоже впервые услышал весь репертуар Ленинградского рок-клуба из уст брата. В пятнадцать лет мой простой советский брат попал на концерт тогдашней Алисы (тот самый, под впечатлением от которого журналист Кокосов написал статью «Алиса с косой чёлкой») и сразу же уверовал. То есть перестал слушать ВИА «Земляне» и начал переписывать у подкованных друзей Аквариум, Зоопарк, Странные Игры и даже, по-моему, коллектив под названием Гора, На Которой Растут Бобы. И, разумеется, Кино. Я был на десять лет младше брата и, в силу сложной биографии нашего общего папы, жил в некоторой дали от Ленинграда. О существовании русского рока в этой дали узнали, в основном, в самом конце восьмидесятых. Но меня приобщило раньше. Приезжая в гости к отцу и мне, брат постоянно пел необыкновенные песни про алюминиевые огурцы, Камчатку, странных родителей по имени Анархия и Стакан Портвейна, а также про Ситара, который играл.

У моего брата отсутствует музыкальный слух – начисто. Поэтому моё первое представление о русском роке было такое: плохо зарифмованные песни без мелодии и непонятно про что (судя по всему, именно так до сих пор представляют себе «настоящий русский рок» на «Нашем радио», так что моя детская точка зрения была вполне легитимна). Когда я начал слушать оригиналы, мои представления подтвердились, по большей части.

Кино оказалось одним из исключений.

До окончательной и безоговорочной канонизации Цоя «Восьмиклассница» успела побывать народной песней в исконном смысле этого слова. Я слышал, как у костров и во дворах её исполняли с упрощённым набором аккордов и творчески переосмысленным текстом («ночною улицей вдвоём с тобой под ручку мы идём», «ты говоришь, из-за тебя доходит дело и до драк»). Я видел её в двух дембельских альбомах конца восьмидесятых – без упоминания автора. А однажды я сильно поразил маму своей подружки, когда сказал, что «Восьмиклассница» была написана Цоем: мама отчётливо помнила, что слышала эту песню ещё в школе.

(На этом месте я неизбежно оторвался от компьютера, чтобы взять гитару и два раза подряд спеть «Восьмиклассницу», жмурясь от удовольствия и ностальгии.)

В отличие от их Битлз, у которых первая собственная песня «не про любовь» появилась только на пятом альбоме, наш Цой о любви и цветах, по собственному признанию, петь не умел, и всё то, что он о них всё-таки спел, окутано устойчивым ароматом стёба. Однако у каждого битлз должен быть свой йестердэй, то есть идеальная песня, а идеальная песня, по определению, может быть только про отношения между мужчиной и женщиной (пускай сексуальные меньшинства подают на меня в суд, я от своих слов не откажусь), ибо все остальные темы плохо выдерживают проверку временем и возрастом. По меньшей мере странно всю жизнь заводиться от того, что в наших глазах крики «вперёд», а судьба любит тех, кому умирать молодым. С другой стороны, каждый обречён умилённо вспоминать, как пустынной улицей вдвоём куда-то с кем-то шёл, и было легко, и она говорила о всякой ерунде, и хотелось пойти в кино или кабак, и надо было расставаться. Спросите моего брата, какая песня группы Кино ему всё ещё нравится, и после серии скептических хмыканий он назовёт вам «Восьмиклассницу».

«Восьмиклассница» – идеальная песня. И – для меня – Цоевский йестердэй. Может быть, в этом смысле с ней могла бы посоперничать «Видели ночь», но у «Восьмиклассницы» лучше мелодия, а кроме того, в «Видели ночь» лирическая пара разгуливает по ночному городу с магнитофоном в руках, что моему поколению уже казалось безнадёжно дурным тоном. Впрочем, в моём девятом классе (который, разумеется, соответствовал восьмому классу образца восемьдесят второго года), девочки тоже уже давно не играли в кукол, не любили воздушные шары и имели собственные сапоги и помаду, не говоря уже о нынешних девятиклассницах (ну и молодёжь нынче пошла, вот я в их годы…), но я – щас скажу! – всегда был склонен воспринимать эти куклы и воздушные шары в тексте песни как развёрнутую гиперболу, призванную оттенить контраст между ах-наивной пятнадцатилетней героиней и убелённым сединами двадцатилетним героем. Как бы то ни было, «Восьмиклассница» идеальна целиком и полностью: от вступительного щёлканья драм-машины до финального «ах, ммммммм», через густой, сочный звук двенадцатиструнки, через простенькое соло для одного пальца, через зарифмованное «конфетки ешь» и «в кабак, конечно» и через пропетое отрывистой скороговоркой «ма-ми-на-по-ма-да». Не знаю, что должно произойти, чтобы я перестал любить эту песню. Наверное, моя смерть.

А «Красно-жёлтые дни» – дань тому, что самостоятельно я начал слушать Кино в девяностом году. Смерть музыканта всегда добавляет его музыке привлекательности, и кассета с «Чёрным альбомом» была первой или второй «аудиокассетой с записью», которую я вообще купил в своей жизни (первой, наверное, всё-таки была группа Любэ). Хотя я и знал наизусть тексты «Алюминиевых огурцов» и «Восьмиклассницы», я начал слушать Кино с конца, и это, конечно же, было правильно, потому что тогда мне были нужны песни про со щитом или на щите, моя ладонь превратилась в кулак, место для шага вперёд и меня ждёт на улице дождь.

Теперь мне ближе «Алюминиевые огурцы» и «Восьмиклассница».

Хотя это совсем не значит, что в моей квартире больше никогда не звучит «Группа крови». Которой самозабвенно вторят нетрезвые голоса.

СТРАННЫЕ ТАНЦЫ – Технология

В седьмом классе я первый раз попал на дискотеку за пределами школы. Мои ощущения по этому поводу уже описал Ник Хорнби, и мне придётся цитировать (перевод мой):

«… каждую субботу я ходил на дискотеку где-нибудь у себя в районе, чтобы знакомиться с девочками, но, разумеется, я никогда не танцевал. Ходить на дискотеку для того, чтобы танцевать, было бы всё равно что ходить в театр для того, чтобы играть на сцене: глаза говорили тебе, что некоторые люди делают это, но ты не был знаком ни с кем из этих людей. Ты просто платил деньги, чтобы смотреть на них.»

Единственное отличие заключалось в том, что я всё-таки знал немало «этих людей», и от этого было ещё хуже. Дискотека происходила в местном Доме Детского Творчества, длилась три часа, и на протяжении всех трёх часов, пока «эти люди» отважно и, как мне тогда казалось, ритмично дёргались посреди зала, бросая на нас уничижительные взгляды, мы околачивались вдоль стен и пытались изображать, что все эти дёргания – ниже нашего достоинства. Танцы, конечно, делились на «быстрые» и «медленные», но для нас эти названия никак не соответствовали действительности, потому что «быстрые» танцы были медленной пыткой, а как раз во время «медленных» номеров пытка приобретала головокружительную интенсивность. На медляки было нужно и очень хотелось приглашать девочек, и некоторые из «этих людей» действительно приглашали девочек и танцевали с ними, и мало какие моменты в моей жизни могут сравниться по интенсивности страдания с минутами, когда на этой дискотеке играл единственный в тот вечер медляк – песня группы Технология «Странные танцы».

Играла она там раз семь, не меньше. В тот вечер, кроме Технологии, там не играло вообще ничего. То же самое происходило и дома – у каждого из нас, и продолжалось это как минимум полгода. Те из моих друзей, кого угораздило услышать Технологию раньше, чем Depeche Mode, на всю жизнь выработали прискорбный иммунитет к творчеству Мартина Гора и Дэвида Гэана. Потому что в конце концов любовь к Технологии закономерно сменилась аллергией на неё, и эта аллергия по инерции распространилась на первоисточник. Я подозреваю, что прописная истина «лучше быть отцом урода, чем фанатом депешмода» появилась на свет вместе с песней «Нажми на кнопку».

Но вернёмся в более личное русло. Год назад в магазине бытовой техники в своём родном городе я увидел кассету «The Very Best of Технология», которую, прослезившись, приобрёл и сумел прослушать до конца. Слушать было очень смешно, но приятно.

Не поймите меня неправильно. Песня «Странные танцы» – это, безусловно, тёмная страница в истории становления меня как меломана. В ней есть всё, чего не должно быть в хорошей поп-музыке: дворовая мелодия, не всегда попадающий в ноты слащавый голос Романа Рябцева, наполненный бессмысленными красивостями и в целом абсурдный текст (чего стоит только «танцуй под дождём в переходах подземных станций») и кустарная аранжировка, напоминающая слегка закамуфлированный Ласковый Май. Но, сколько бы я ни взрослел, мудрел и слушал прогрессивные группы из Соединённого Королевства, «Странные танцы» уже никуда не денутся из моей жизни. Мне остаётся только сомнительно утешать себя тем, что в тот вечер я всё-таки страдал не под Ласковый Май или Таню Буланову, но под нечто, по крайней мере пытавшееся подражать нормальной поп-музыке.

СТАРИННЫЕ ЧАСЫ – Алла Пугачёва

В том, что касается песен из детства, мы все находимся в роли собаки Павлова. Звучит аккорд, вступает голос, и через пару строчек ты уже обильно выделяешь слюну и хочешь конфет «Каракумы» и смотреть «Утреннюю почту» с Юрием Николаевым. Что это за аккорд и что это за голос – вопрос везения. Один мой хороший друг провёл всё дошкольное и раннее школьное детство под Wish You Were Here и The Wall, другой – под Making Movies и Love Over Gold, третий – под Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. И рефлексы у них соответствующие. Но у нас дома не было даже Аббы и Бони Эм. Родители, один из которых – папа – старше Джона Леннона, слушали только советскую эстраду и Высоцкого. Я, наверное, благодарен им за это. Их тотальное равнодушие к битлзам, дорзам и прочим мастодонтам позволило мне дойти до всего этого самостоятельно и, дойдя, переварить и вклеить в мой персональный мир. В итоге, когда в соответствующем возрасте всё вокруг меня вдруг раскололось на «их ценности» и «мои ценности», мои ценности, наверное, не были совсем уж беспредельны в своей убогости. Я, конечно, не способен думать иначе, но всё равно думаю вот что: давить прыщи и чувствовать себя непонятым гением под Here, There And Everywhere и Break On Through To The Other Side в придачу к Гражданской Обороне приятней и плодотворней, чем заниматься тем же исключительно под Гражданскую Оборону. Впрочем, о Гражданской Обороне потом.

Михаил Борзыкин, то есть группа Телевизор, написал много песен, по сравнению с рафинированной злостью которых опусы каких-нибудь пламенных Кирпичей кажутся благостными детскими песенками про белокрылых лошадок. Последний альбом у него так и вообще женоненавистнический (хорошие женщины! пожалуйста, любите Михаила Борзыкина, чтобы он снова писал песни про моя станция «Звездная» или хотя бы про нет денег, а не про путь к успеху – это влажная трещина; ведь талантливый же человек, обидно). Есть на этом опечалившем меня альбоме, среди прочего, песня «Алла Борисна», догадайтесь про кого. Песня, кстати, хорошая. Алла Борисна в ней предстаёт неким Большим Братом попсового тоталитаризма, царящего в российском культурном пространстве. Насколько я могу понять, Михаил Борзыкин призывает нас сказать решительное «нет» этой гидре дегенеративного масскульта и т. п., и я, конечно, не против, вот моё решительное «нет» и клятвенное обещание подрисовывать усы афишам Валерия Леонтьева. Но можно я всё-таки буду всю жизнь любить песню «Маэстро» и особенно «Старинные часы»? А? Всё равно ведь моя любовь к «Старинным часам» неизлечима.

Сейчас я это докажу.

Мой брат в юности писал стихи, от которых я был без ума. Как можно не быть без ума от «Снится Папе Карле сон, будто бы он Карлсон. Летит и видит рекламное фото: «Летайте карлсонами «Аэрофлота»? Или от «Улыбайся пошире и поглубже вприсядку! Хорошо в этом мире окучивать грядку»? В общем, брат был моим любимым поэтом. Но потом юность у брата кончилась, и он, как и все нормальные люди, стал стесняться собственного творчества. Но эта нормальная застенчивость постепенно приобрела нездоровый характер. Я неоднократно ходил вокруг да около, умолял и увещевал, требовал рассекретить архивы и поручить мне заботу о поэтическом наследии, раз уж он сам не хочет, но всё без толку. Нет, говорит, никаких архивов, всё поглотили река времени и пожар Александрийской библиотеки, хотя я помню, своими глазами видел как минимум одну гениальную поэму на целый ватманский лист с иллюстрациями. Только однажды, когда я пришёл к нему в гости, он вытащил из шкафа антикварный советский блокнот и протянул мне. У меня тут же случились замирание сердца, приостановка дыхания и другие симптомы, я раскрыл блокнот, и оказалось, что он почти под завязку занят бесценным списком под названием «Песни, которые я напеваю». Это он мне показать не постеснялся, причём с комментариями. У меня такой брат.

Напевал он в своё время, даром что без слуха, не менее сотни песен, от «Вихрей враждебных» до «Старика Козлодоева», а «Старинные часы» были где-то в середине или я уже не помню, но точно не в начале. Нет, мы с братом всё-таки разные люди. Если б я сел составлять такой список – а я бы, конечно, никогда не сел его составлять, а если бы сел, то сразу же бы встал и пошёл читать комментарии в Internet Movie Database или пить вино с Дявой, ну, короче, занялся бы каким-нибудь важным осмысленным делом, а если бы даже я и не сразу встал, то написал бы строчки три, а скорее всего и одну. И были бы это «Старинные часы», вне всякого сомнения.

Известное всем «фарш невозможно провернуть назад, и мясо из котлет не восстановишь», конечно, внешне превосходит оригинальный текст во всех отношениях. Но вот что мне кажется. «Жииизнь невозможно повернуть назааад, и время ни на миг не останооовишь» – банальность этой строчки так безгранична, что в какой-то точке незаметно переходит в гениальность. С момента покупки мамой пластинки «Парад солистов эстрады» за восемьдесят возможно третий год и до самого сейчас эта строчка сидит в моих мозгах и как минимум раз в три дня вырывается наружу. Обычно это происходит совершенно автоматически и безотносительно, я просто иду / стою / мою посуду / принимаю душ – и рефлекторно вывожу вполголоса этот бессмертный припев. Однако иногда бывает не так.

Каждый, кому вообще интересно, знает, как редко мы на самом деле помним, что жизнь действительно никак не повернуть назад, а время, коль скоро мы не движемся по этой земле со скоростью света, ни за что не остановишь. И тут эта строчка, эта мелодия, этот необъятный голос молодой Аллы Борисовны, двадцать лет долбящие мои мозги, бывают кстати. Иногда, рутинно пропев рефрен «Старинных часов», я разве что не замираю от ужаса. Потому что до меня в очередной раз доходит. Я мою посуду, иду-стою, читаю эти несчастные комментарии в IMDb, пью вино с Дявой, пишу вот это вот, а жизнь невозможно повернуть, а время ни на миг. Очень полезное просветление.

Для такого просветления все средства хороши. А «Старинные часы» так и просто замечательны.

Хотя жаль, конечно, что Алла Борисовна не ушла со сцены лет эдак пятнадцать назад.

АЙ-АЙ-АЙ – Руки Вверх
НЕТ-НЕТ – Несчастный Случай

Есть много песен вроде бы про любовь, но на самом деле ни про что, а просто тексты на музыку. Должна же песня быть про что-то, поэтому любовь там и фигурирует. В качестве ароматизатора, идентичного натуральному. Взять те же «Странные танцы» и «Старинные часы». На первый взгляд, кто-то к кому-то обращается насчёт каких-то чувств, и даже в минорном, скажем так, ключе, то есть переживает. На самом деле, конечно, это не так. Когда я думаю об этих текстах, у меня перед глазами явственно встаёт примерно следующая картинка.

(картинка) Я лыс и женат, воскресное утро, солнышко встаёт над башенными кранами, я грызу яблоко, почёсываю бок, смотрю в окно, жена и дети ещё спят, тут звонит мне Андрей, который вот уже много лет ведёт к славе свой музыкальный коллектив под названием «Последний Свидетель», и говорит, надоело нам петь всё про смерть и прелести рок-н-ролльного образа жизни. Хотим петь про любовь. Сел тут, вот, попробовал слова написать, но Юлька посмотрела и сказала, немедленно выброси и больше не пробуй. Я подумал, может, Костик, ты напишешь нам, а? Про любовь там, чувства? Ну, чтобы там красиво как-нибудь. И по-современному чтобы, и в боевом духе. Утро такое хорошее, я добрый, да и вообще приятно быть полезным, поэтому я соглашаюсь и через час зачитываю по телефону текст со словами «ведь я буду быстро и просто / а ты умрёшь старой и толстой / я не успею стать взрослым / я сэкономлю твой воздух» в припеве. Это, говорит Андрей, как-то слишком уж в боевом духе, неромантично. Я пишу снова, и на этот раз в припеве поётся «но совсем не жалею я / что терзает печаль меня / и опять распахнув глаза / под мелодию ночи слеза / тает в ласковой темноте / как следы обид и потерь / и наполняет все мысли мои / прекрасное прекрасное прекрасное горе любви». Нууу, тянет Андрей, это, Костик, это как-то попсово совсем, мы же рок-группа, мы такое не можем, нам надо, чтобы искренне звучало, от сердца и как в жизни. От сердца, значит, говорю. Жена уже встала, дети уже носятся, я снова пишу и зачитываю «иди ко мне / твои глаза, как прежде, ждут весны / пускай вокруг пластмассовая жизнь / мой рок-н-ролл – всего лишь путь к тебе / пойдём станцуем на песке» и т. п. Где-то я это уже слышал, говорит Андрей, но вроде ничего, сойдёт, спасибо, Костик, ты нас просто выручил, реально выручил. (конец картинки)

Я вовсе не хочу сказать, что нельзя написать настоящую песню о любви, почёсывая бок и лысину под храп жены. Главное – это чтобы она не звучала так, будто её написали таким образом. Чтобы из каждой ноты не лезли Илья Резник, зевота, правильный формат и хит-парад двух столиц.

Что, спросим прямо, объединяет произведение «Ай-ай-ай» группы РУКИ ВВЕРХ и романс «Нет-нет» группы НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Они не звучат как песни, которые ДОЛЖНЫ быть про что-то. Они просто есть – про, эээ, ну, в общем, про любовь.

«Ай-ай-ай, девчонка, где взяла такие ножки?» – может, я бы сформулировал этот вопрос не совсем так. Может, я бы встал в трагическую позу и сказал: «Почему эта фантастически привлекательная женщина, прошедшая мимо, так фантастически привлекательна? О как пуста и никчёмна её привлекательность, потому что мы никогда не будем вместе, и даже имя её мне неведомо!» Но главная мысль и эмоция от этого никак не меняется. «Почему она такая красивая и не мояааа!!! Хочуууууу!!!» Не называйте это любовью, кидайте в это камни, пренебрежительно улыбайтесь и смотрите в другую сторону, но люди всё равно продолжают хотеть и продолжают слушать песенки про то, как им хочется. Всё бесконечно просто. Глупо писать об этом оперу, странно писать об этом симфонию для фортепьяно с оркестром, ни к чему облекать это фундаментальное переживание в сложную музыкальную форму. Когда я хочу женщину, когда неотъемлемый от остального меня молодой самец хочет женщину, я не переживаю на языке Дебюсси, я не переживаю на языке Шопена, я хочу быть глух ко всему, кроме shake it up, baby! come on and twist a little closer now! I don’t want no other baby but you! I can’t get no satisfaction! аaaaa! sha-la-la-la! Хочу тебе, ти так i знай! Але для тебе зможу я все! Тут только английские цитаты и украинский ОКЕАН ЕЛЬЗИ, потому что, конечно же, я не слушаю группу РУКИ ВВЕРХ и других российских исполнителей, выражающих фундаментальные эмоции. Потому что в загадочном мире российской поп-музыки принято считать, что фундаментальные человеческие чувства – это удел тринадцатилетних потребительниц пресной штампованной попсы. Если ты хочешь делать поп-музыку для аудитории старше шестнадцати, или если ты крутой и продвинутый, или просто взрослый, ты должен петь только про экзистенциальный кризис и пластмассовую жизнь, а уж если о фундаментальном, то кровью в метрополитене, чтобы никто ни в коем случае никогда не дай бог не догадался, что мимо тебя прошла аафигительная девчонка в мини-юбке. Как будто рок-н-ролл придумали для популяризации Хайдеггера и Эриха Фромма. Как будто с получением паспорта, водительских прав и даже свидетельства о браке средний слушатель поп-музыки Вася Петров перестаёт обращать внимание на девчонок в мини-юбках и целиком переключается на экзистенциальные дихотомии. Почему, разрази меня гром, я должен выбирать между Шнуром, группой КАЧЕЛИ (припев одного из хитов – «я хочу ебаться») и РУКАМИ ВВЕРХ, когда мне нужен русскоязычный саундтрек для моего хотения женщины? Где хоть какая-нибудь золотая середина? Разве удивительно, что группа РУКИ ВВЕРХ в конце концов оказывается мне ближе?

Грустно мне, грустно от всего этого. Так грустно, что грустнее только та самая песня «Нет-нет» НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ.

Это гениальная песня. Это песня про то, куда постепенно приводит дорожка, по которой должна топать-топать лирическая героиня «Ай-ай-ай». Про то, чем становятся фундаментальные чувства в непостижимой каше нашего сознания, в причёсанном хаосе нашей повседневности, после сотен дней и ночей жизни на двоих, после конца этой жизни, после всего, что только могло быть. «Нет-нет» есть на альбоме «Это любовь», но я предпочитаю версию с альбома «Чернослив и курага». Во-первых, потому что там голос Кортнева не пропущен ни через какие богомерзкие примочки. Во-вторых, потому что весь альбом значительно лучше, и гениальная песня на нём звучит уместней.

Кортнев поёт в сопровождении фортепьяно (хотя партия фортепьяно, рассыпающаяся и свежая, сама по себе настолько замечательна, что иногда мне кажется, это фортепьяно играет в сопровождении Кортнева). Кортнев поёт хорошо. Мелодия петляет, бегает вверх-вниз, меняет темп, прыгает из угрюмого нетрезвого вечера в прозрачное солнечное утро после ночного дождя. «Нет-нет, и я не думаю о ней. Бывает только по ночам, когда коснётся плед плеча и как-то слишком громко капает вода… Мы бесконечно далеки, как две распятые руки… Ну-ну, давай опять, беги-беги по детским улочкам кривым… Ей-ей, всё ей одной – и так, и сяк, и сотрясение основ, и килограммы слёз и слов, и что же, Боже, слышу я в ответ? – Нет-нет…»

Не буду называть себя неблагодарной свиньёй и посыпать голову пеплом, но я хочу, чтобы ты поняла, что я давно понял, что от меня тебе должно быть только одно немереное спасибо. То есть, на самом деле бывают какие-то лишние чувства, какие-то детсадовские обиды, какие-то гаденькие приступы смешной детской ревности, какое-то нелепое суицидальное отчаяние и какая-то ещё другая гадость. Я человек, я слаб и несовершенен. Хотя всякий, кто имел наглость любить тебя, должен быть неповторимым, единственным и самым лучшим. Я стараюсь изо всех сил, но это безнадёжно, и поэтому мне никак не удрать совсем от этих лишних чувств.

Но скажи же, что ты понимаешь, что они ненастоящие.

Потому что на настоящем самом деле есть только одно немереное спасибо. Всё во мне, что не животное, не ребёнок и не среднестатистический мужчина, говорит тебе большое спасибо.

Мы бесконечно далеки, как две поэтически распятые руки, наша мелодия перестала быть свежей и рассыпалась по грязным, халтурно уложенным плиткам центральных улиц города Санкт-Петербурга, я больше не смогу, случайно увидев тебя, подумать на языке песни «Ай-ай-ай», нет-нет, я задохнусь под толщей случившегося и сбегу в нетрезвый угрюмый вечер, но спасибо за то, что ты наполнила эту музыку и мою жизнь собой.

То есть смыслом.

МОЯ ОБОРОНА – Гражданская Оборона

Мир абсурден и жесток, чего уж тут говорить. Сплошной Кафка. Ну, в лучшем случае Камю и Сартр. Хотя нет, Камю и Сартр страшные зануды. Мир занудным никак не назовёшь. Так что всё-таки Кафка.

А так же Егор Летов.

В начале девяностых, когда я слушал Летова ушами подростка, в каком-то издании одно из светил советского андеграунда назвало его «кумиром пэтэушников». Тут тоже сказать нечего. Всё, что Летов выпускал до 93 года (то есть до «100 лет одиночества», после которого ничего, достойного упоминания, не последовало) – это куча плохо сыгранных и ещё хуже записанных альбомов, на которых Летов без конца хихикает и орёт благим и самым натуральным матом, а тексты напоминают вязкие сгустки китчевого абсурда и юношеского экстремизма. В четырнадцать лет я ходил в школу с копной нечёсаных волос, в цветастой рубашке с тремя огромными заплатами и с кассетой Гражданской Обороны в плейере. (Бедные школьники нынешних продвинутых гимназий! Они обречены на – цитирую – «классический костюм тёмного цвета, однотонную рубашку, галстук, туфли (кроссовки не допускаются)» и – самая шокирующая подробность – на «обязательную аккуратную деловую причёску». Надеюсь, они постоянно нарушают это чёрт знает что.)

Чтобы без чрезмерных усилий и сразу заметить непэтэушную и даже совсем анти-пэтэушную составляющую творчества Летова, наверное, нужно постараться забыть о надписях «ГрОб» в своём подъезде и в первый вечер либерально прослушать альбом «Прыг-скок (детские песенки)», один из лучших альбомов в российской поп-музыке, а во второй вечер – первую половину акустического двойника «Вершки и корешки». На «Вершках и корешках» голосу, текстам и прилипчивым мелодиям Летова не мешают жанровые особенности в виде отвратительного сведения и плохо настроенных гитар. Гитара там одна, её сумели настроить, на ней условно играется необходимый минимум, а великолепный гнусавый голос завывает про Маяковского, который видел сон, а потом «как листовка, так и я», «убей в себе государство», «мне придётся выбирать – рай или больше», «солдатами не рождаются, солдатами умирают» и много чего ещё. Последним номером завывается и хрипится «Моя оборона».

Это тоже своего рода йестердей, но это йестердей не про любовь. Прослушав два мр3 ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ, ни одной песни про любовь я так и не нашёл, перепевки советских эстрадных хитов не в счёт. Так что «Моя оборона» будет исключением среди йестердеев. Она, по всей видимости, про жизнь вообще и даже, стыдно признаться, про пластмассовый мир –

пластмассовый мир победил
макет оказался сильней
последний кораблик остыл
последний фонарик устал
а в горле сопят комья воспоминаний –
ооооо моя оборона
солнечный зайчик стеклянного глаза
траурный мячик нелепого мира
траурный мячик дешёвого мира

Как видите, трудно сказать наверняка, про что это. Это даже могло появиться в качестве неудачного словесного упражнения. Мне, если честно, всё равно.

Во всякой песне, даже самой красивой, есть что-то от необязательной пустышки – пока ты не наполняешь её чем-нибудь своим. «Моя оборона» – на редкость красивая песня, но она не про любовь, она ни даёт мне малейшего шанса для романтического истолкования, и мне нечем наполнить её, кроме сумбурного бесформенного нечто, которое я обозначаю при помощи слова «я». Поэтому «Моя оборона» давно стала для меня песней про меня, песней про мою игру в блаженное неведение, про моё невежественное счастье до поры до времени, про мой рутинный инфантильный самообман. В общем, про всё, чем я с переменным успехом загораживаюсь от абсурда.

Хотя есть средство и получше. Но о нём в самом конце. Сначала моя самая любимая песня вообще:

НАРЦИСС – Павел Кашин

Кашинский «Нарцисс» – лёгкая, прозрачная, очень мелодичная песня, в которой есть меланхолично солирующая гитара и припев со словами «беги / она не сможет полюбить тебя / беги / знаешь ли, здесь зима / знаешь ли, все мы здесь давно сошли с ума». На мой безнадёжно пристрастный взгляд, у Кашина есть не меньше тридцати гениальных песен; эти песни имеют простые приставучие мелодии, по которым раскиданы строчки типа «мир – он, такой тонкий, ворвётся к нам в тело», «я смотрел спектакль через дырку в портьере», «наш воздушный шар оказался дырявой игрушкой», «я не верил, что я от земли не отъемлем» и «я ходил так долго, я соскучился по чувству долга». Не говоря уже о «люби меня больше» и «ты не держишь и не уронишь». В общем, если совсем откровенно, Кашинские мелодии и строчки, не особенно напрягаясь, кратко излагают большую часть того, что я думал и чувствовал по поводу всего.

Припев «Нарцисса», однако же, обставил все остальные перлы. Она не сможет полюбить тебя, напоминал он мне. Это всё равно что навсегда уехала в Таганрог. Беги, говорил он. Не важно куда, можно на месте, главное – чувствовать, что сматываешься. Знаешь ли, здесь зима, добавлял он. Зима в СПб длится шесть месяцев, но потом всё равно будут душные ночи, комары, фестиваль «Стереолето» и откуда ни возьмись хорошая девушка. Знаешь ли, все мы здесь давно сошли с ума, заключал он. Ты не один такой.

И мне больше не хотелось менять ещё причитающиеся мне зимы и комаров на пятнадцать минут прошлого.

ТЯЖЁЛЫЙ РОК – БГ
ЯМАЙКА – Пятница

«Ямайка», если вы помните, начинается словами «я не помню, как я родился на свет».

Природа требует равновесия. Если существуют г-н Петросян и Регина Дубовицкая, то должен существовать и некий противоположный полюс юмора – для нормальных людей. Должен существовать сдержанный, недосказанный юмор, который не считает тебя идиотом. Должна существовать высшая форма юмора – мягкая тотальная ирония по отношению ко всему на свете. Ко всему, кроме того, о чём вообще не следует много говорить, а следует, в основном, помнить и молчать.

Чтобы писать по-настоящему хорошие песни, нужно, скорее всего, либо иметь очень большой талант, либо иметь просто талант и безграничную способность к иронии. У того же Кашина, скажем, всегда были проблемы с иронией, но поначалу, пока он писал гениальные песни, она ему не особенно требовалась. Нехватка иронии стала ощутима, только когда в новых песнях Кашина стали свирепствовать самоплагиат и отсутствие запоминающихся мотивов. Должно быть, он заметил это и сам. В его текстах начали появляться «он придёт в белом танке, на коне», «вы, в ажурных чулках, соскользнёте с обложки Playboy» и «я рос счастливым молодцом».

Честно говоря, лучше бы он продолжал придумывать запоминающиеся мелодии (альбом «Десятка», за исключением двух последних песен, чудовищен, тусклая музыка и литкружковская поэзия). Потому что Гребенщиков есть уже давно, а недавно ещё появилась и Пятница, и в чемпионате по тотальной иронии они поделят первое место. «Я не помню, как я родился на свет» – если бы диккенсовский «Дэвид Копперфилд» начинался с этих слов, я бы, пожалуй, дочитал его до конца из одного только чувства долга. Что ещё может честный человек сказать о начале своей биографии?

Есть песни, под которые можно пить и размышлять о гнусности своей судьбины. Среди них много хороших, гарантирующих высококачественное душевное смятение и первосортную эгоистическую скорбь. В то же время, к счастью, есть другие песни – которые берут тебя за шкирятник, поворачивают к солнцу и напоминают, что единственный способ достойно справиться с жизнью – обильно обработать её иронией. «Тяжелый рок», как и большинство песен с альбома «Лилит», написан в мажоре и записан в акустической диланообразной аранжировке. Это самый лучший камуфляж для текста, начинающегося великим риторическим вопросом «в мире что-то не так, или это у меня в голове?» И продолжающегося: «не вредно ли думать так много, причём, в основном, о тебе? … чем выше залезаешь в астрал, тем больше несёшь дребедень … то ли это рок, то ли законы природы висят надо мной … третьи терпят любовь за то, что она без ответа … но каждый из них зарежет, если только тронешь пальцем его тоску».

К чёртовой матери тоску. Мир, в котором хочется жить, должен быть фееричен и вызывать улыбку, не правда ли. Потом, когда мы всё-таки не сможем окончательно истребить друг друга, и восторжествует автоэволюция, и все наши потомки станут бесполыми молодыми людьми, живущими произвольное количество лет, желающие предаваться вселенскому унынию смогут предаваться ему веками и до посинения. Мы же, то есть обречённые придатки генетического кода, гениталий и пищеварительной системы, выглядим законченными идиотами, когда тратим пренебрежительно короткие жизни на отрицательные эмоции. Об этом спели и сыграли все нормальные люди, кто только мог петь и играть на музыкальных инструментах. Самые сознательные – вроде Пятницы и Гребенщикова – поют и играют исключительно об этом. Они делают саундтрэк для мира, в котором хочется жить.

Напоследок умная мысль:

Мы нагородили столько искусства и канонов и столько раз их смачно ниспровергли, что, пожалуй, давно пора расслабиться.

Всё, пошёл менять диск.

2004